– Я просто раздумывал над тем, как повел бы себя по-настоящему любящий отец. Нет, это все равно невероятно! Но сегодня днем я понял, что так оно и было…
– Минуточку! – перебил я. – Все это какое-то сумасшествие. Я все еще ничего не понимаю. Сегодня днем, когда на вас что-то нашло и вы начали вдруг повторять: «Если бы ее отец знал, если бы ее отец знал»… – Передо мной как наяву встала вся эта сцена. – Мне показалось, вы говорили о мадемуазель Августин?
Он кивнул, глядя на меня отсутствующим взглядом:
– Я о ней и говорил. А потом вспомнил о мадемуазель Мартель. Только подумать, каким же невероятным, чудовищным, непростительным болваном я был, что не понял этого раньше! Говорю вам еще раз: я завел все дело в тупик. Вчера вечером мадемуазель Августин могла бы уже сказать нам, кто убийца, потому что наверняка видела, как он входил. Но я… Боже мой! Я был настолько глуп, что считал убийцей члена клуба, которого она прикрывает! Мое собственное непозволительное самомнение – и только оно! – помешало мне задать совершенно очевидный вопрос и получить описание преступника! Самый невежественный патрульный полицейский сделал бы это лучше…
Он сидел в кресле в неестественной позе, судорожно сжимая и разжимая кулак и вглядываясь в свою ладонь, словно в ней недавно еще таилась безвозвратно утраченная чудесная сила. В глазах его были усталость и горечь.
– Хитроумные планы – абстрагируйся от очевидного, – ха! У меня начинается старческий маразм. Ну что же, мадемуазель! Я пытался, строя из себя умника, добиться результата кружным путем, а кончилось тем, что я сделал из себя дурака, но теперь я наконец задам этот вопрос. – С неожиданной энергией выпрямившись, он посмотрел на нее. – Граф де Мартель ростом пять футов десять дюймов и очень крепкого телосложения. У него большой лысый череп, пышные усы песочного цвета, очень проницательные глаза, густые брови, держится почти неестественно прямо. Одевается старомодно, очки на черном шнурке, накидка со складкой, шляпа с довольно широкими полями. Под плащом вы, скорее всего не заметили, что у него нет одной руки… но у него такая выдающаяся внешность, что вы не могли не обратить на него внимание.
Мари Августин прищурилась, потом вспыхнула.
– Я очень хорошо его помню, сударь, – с издевкой в голосе произнесла она. – Вчера вечером он купил билет, кажется где-то после одиннадцати. Я не видела, как он выходил из музея, но тут нечему удивляться, я могла и не заметить… Но это же великолепно! Я бы вам давно уже могла сказать. Но, сударь, как вы и говорите, боюсь, вы действительно страдаете от собственной изысканности.
Бенколин наклонил голову.
– По крайней мере, – сказал он, – теперь я могу сказать вам об этом.
– Сударь, – со всей свойственной ему пылкостью вмешался Шомон, – говорю вам, вы не знаете этого человека! Это… ну, это же самый гордый, самый неистовый и несгибаемый из наших аристократов…
– Я это знаю. Именно поэтому, – мрачно произнес Бенколин, – он и убил свою дочь. Нам нужно было бы вернуться к истории Древнего Рима, чтобы найти аналогичный мотив. Виргинии заколол свою дочь, Брут послал сына на плаху… это ненормально, безумно, отвратительно. Ни один нормальный отец не сделал бы этого. Прежде я считал предания о римских отцах и спартанских матерях пустой болтовней. Но вот… Вы не прикроете чем-нибудь лампу, мадемуазель? У меня глаза…
Как под гипнозом, девушка встала и закрыла лампу конусом из газеты. По комнате рассеялись причудливо рдеющие пятна, между ними белели лица людей, окруживших кресло детектива. Сонно потрескивал огонь.