— Столько мороки со всеми этими банками, бухгалтерами — и опять мы в тупике, — пожаловалась Цилла, когда Михаэль перед уходом присел у телефона в гостиной.
— Тебе как будто жаль, что он не убийца, — без улыбки сказал Михаэль.
— Я совсем не это имела в виду. Мне просто непонятно, зачем ему понадобилось предпринимать такие усилия, столько рисковать — и все лишь ради того, чтобы скрыть, что он лечился у психотерапевта. Ты не думаешь, что это слишком?
— Я знаю, что это слишком. Но в нашей работе и не такое встречалось. Думаешь, к примеру, убить человека за сто тысяч долларов — это лучше? А убить забеременевшую от тебя девочку, потому что не хочешь признавать отцовство? Да, ты хотела сказать другое. Ты думала, что он — тот, кого мы ищем, а оказывается, нет. И без детектора лжи ясно, что он говорит правду, и, значит, теперь надо начинать все сначала.
На втором этаже госпожа Брандштеттер глянула в дверной глазок, немедленно узнала высокого человека, спускающегося вниз по ступенькам, и удовлетворенно улыбнулась: человек, покидающий квартиру в половине шестого утра, никак не невинный дядюшка или кузен. Нет уж, вот доказательство того, что она права, — он хуже их всех. Пока он находился в квартире наверху, там все время передвигали мебель и разговаривали по телефону. Но теперь, когда он уходит, ей, возможно, удастся уснуть.
С полковником Алоном они провели три дня. Его снова опрашивали на детекторе лжи — он не лгал. Потребовали предъявить папку, которую он забрал из бухгалтерской конторы, — большой пластиковый держатель файлов, в котором находились квитанционная книжка и медицинский журнал. Змира опознала голос, хотя и не очень уверенно; след, найденный под деревом в большом саду Нейдорф, стал важной уликой против полковника.
Он показал им места, где сжигал документы, — кладбище и холмы у Рамат-Рахель. Там под скалой нашлись обгоревшие остатки обложки от журнала. Их собрали и положили в большой целлофановый пакет.
Снова допросили Линдера, жену Алона Оснат, его секретаршу Орну Дан, а также соседку сверху госпожу Штейглиц, которая уверяла, что нужно подняться слишком уж рано утром, чтобы избежать ее всевидящего ока. Да, она действительно видела, как он в субботу утром уходил из дому, пешком. Больше ничего, к сожалению, она сказать не может. Ключ от дома Нейдорф найден не был. Обыскали дом Алона, его машину, офис, но ничего нового не обнаружили. В течение всех трех дней Михаэль принимал участие в уточнении доказательств, но мысли его были далеко. Он знал, что Алон говорит правду. Цилла была права — они снова оказались в тупике.
Шорер предупреждал его, что предчувствие насчет Дины Сильвер — это просто одержимость и подкрепить ее нечем. «Тебе абсолютно не на что опереться. Не знаю, что ты против нее имеешь. Почему бы тебе не поговорить о ней с кем-нибудь из твоих приятелей из этого их, как там его, Института — например, с тем старичком, от которого ты в таком восторге?»
В конце концов Михаэль вызвал для допроса Элишу Навеха. Юноша продолжал слоняться возле клиники Дины Сильвер, потом возле ее дома (она все еще не вставала с постели) и выглядел все более и более несчастным, по словам следившего за ним Раффи.
Сотрудничать он отказался, отрицал всякие отношения с Диной Сильвер, и, даже когда Михаэль напомнил ему, что она была его психотерапевтом в клинике, он и глазом не моргнул. Достучаться до него было невозможно.
Позже Михаэль сказал Хильдесхаймеру, что в течение всего допроса его не оставляло чувство, что юноша «был где-то в другом месте, в другом измерении, слышал чьи-то другие голоса, только не мой. Я попытался пригрозить, что мы поставим в известность его отца, что я его самого арестую за употребление наркотиков, но он лишь смотрел на меня этим пустым, отрешенным взглядом, как будто меня и не существует вовсе. Только когда я позволил ему идти — о чем буду сожалеть до конца дней своих, — я осознал, что он поднялся над страхом, а когда такое происходит, уже ничего поделать нельзя». Но их беседа состоялась гораздо позже, когда все уже было кончено.
Он отпустил молодого человека, так ничего из него и не вытянув; опять неудача. И опять Иувал жаловался, что отец скрипит зубами по ночам.
Наконец они получили ордер на прослушивание телефона в доме Сильвер, несмотря на высокий пост ее супруга, и Михаэль понадеялся, что, может, спасение придет отсюда. Две недели он слушал — с нулевым результатом. Он убедился, что она не болтлива по натуре, даже вынужденное болезнью сидение дома этого не изменило, а то, что она действительно больна, пришлось признать. За все время она говорила по телефону только со своими пациентами, Джо Линдером да несколькими другими психоаналитиками из Института.
