— И я, как последний умник, сказал ему, что для того, чтобы умереть от валиума, нужно проглотить сотни две таблеток, не меньше, что от снотворного не умрешь, если только не слопать целую кучу. А он захотел знать, как можно совершить самоубийство, и я спросил, не строит ли он планов на этот счет, а он велел мне не молоть чепухи. Потом, после фильма, я брякнул что-то насчет элатрола и как опасно пить его вместе с алкоголем и барбитуратами. — Голд пробормотал что-то успокаивающее, но Яаков не обратил на это внимания и горячо продолжил: — Просто ужас! Вы заметили, какой он красивый? Женщины с ума от него сходили. И еще он умный и интересный, у него есть чувство юмора, в нем бездна обаяния. Люди так и тянулись к нему. Не из-за его внешности, а потому, что он ко всем относился очень внимательно. Мы, я уже говорил, были очень близки с ним. Я ему верил, но на всякий случай забрал пистолет, который был у нас дома, потому что еще до того, как уехать в Лондон, почувствовал: что-то не так. Но и думать не мог, что он где-то достанет элатрол — его ведь не дают без рецепта… Не знаю, кто мог ему это прописать!
Яаков продолжал обвинять себя, плакал, временами переходил на крик, и Голд порадовался, что молодой человек наконец выходит из ступора, а шок сменяется гневом. Тогда он объяснил самым убедительным тоном, на какой был способен, что помешать тому, кто твердо решил свести счеты с жизнью, невозможно:
— Если кто-то принял решение, все, что можно сделать, — это немного отсрочить исполнение, но помешать нельзя. Такой поступок — следствие психической болезни, ты не несешь никакой ответственности за то, что произошло, и не надо себя винить — предотвратить такое было не в твоих силах.
Тут Рина вновь просунула голову в дверь и выразительно посмотрела на Голда. Он понял: мальчик мертв. Но Яаков тоже заметил Рину, тоже понял, что означает ее взгляд, уронил голову на стол и зарыдал.
В комнату вошел измученный Галор. Они сделали все что могли, извиняющимся тоном произнес он, но все напрасно.
— Даже привези его раньше, не думаю, чтобы нам удалось его вытащить.
Доктор положил руку на плечо Яакова. Тот утер глаза и выдавил из себя:
— Спасибо, да, я знаю… Я знал, что вы его не спасете… — и вновь разрыдался.
— Мы испробовали все, что только можно, но развилась сердечная недостаточность. Вообще-то сначала я считал, что удастся вытянуть парня, что мы схватили его вовремя, но увы! — Галор вздохнул, опускаясь на стул рядом с Голдом. — Такой молодой — и такой идиот. Нужно и вправду сильно желать смерти, чтобы сделать над собой такое.
Голд отвел Яакова в комнату дежурного психиатра и уложил в постель, убедив принять валиум. Потом он вернулся обратно. Галор ждал его.
— Нужно сообщить в полицию, — сказал он.
Голд почувствовал дрожь при мысли о событиях субботнего утра двухмесячной давности: допрос в Русском подворье и охватившее его при этом ощущение беспомощности. Но ничего не поделаешь!.
— Насильственная смерть, нужно соблюдать официальную процедуру. — Галор поправил очки. — Давай уж, позвони ты, прикрой меня. И не смотри так — он ведь умер не у тебя на руках.
Ну почему я? Ну почему всегда все случается именно со мной?
Голд не мог избавиться от горьких мыслей, увидев в дверях главного инспектора Михаэля Охайона. На вызов прибыл дежурный офицер — тот самый рыжеволосый парень, что отвозил его в ту субботу в Русское подворье. Бросив взгляд на имя пострадавшего, он обменялся с Риной парой слов и попросил разрешения позвонить.
И вот явился Охайон.
«Неправда, не может этого быть», — твердил себе Голд, когда Охайон вместе с рыжеволосым приблизились к конторке, где он стоял; отчаяние его росло с каждым их шагом.
— Вот и встретились, — сказал рыжеволосый. — Нечаянная радость, а, доктор Голд? — И смерил его веселым взглядом.
Голд, свирепея от шутливого тона, хотел уже наброситься на рыжего, но остыл, внезапно разглядев бледное напряженное лицо главного инспектора Охайона. «Снова», — в отчаянии подумал Голд. Рина негодующе уставилась на сигарету во рту Охайона и уже собралась призвать его к порядку, но тут их глаза встретились, и лицо ее изменилось, обретя странно томное выражение. Голд стал свидетелем нового витка ее кокетства; почти машинальный флирт сменился обожанием высокого полицейского с темными печальными глазами. «Волоокий красавец», — злобно подумал Голд, глядя, как Рина покорно провожает Охайона в ЛОР-отделение интенсивной терапии.
Вновь Голд сидел напротив Михаэля Охайона. И хотя на этот раз дело происходило на его, Голда, территории, к его удивлению, главный инспектор чувствовал себя как рыба в воде, как будто вечность провел тут, в дежурке. Больше всего инспектора интересовали Яаков и его знакомство с умершим.
Охайон выглядел понурым, и Голд внезапно увидел в его лице то же чувство вины, которое видел в лице Яакова.
— Что случилось с парнем? — нетерпеливо спросил инспектор.
Сигарету он не зажег, а положил на край стола, Голд разглядел на фильтре следы зубов.
