И никакой не стыд, – проворчала, однако вполне миролюбиво и даже успокаивающе, бабушка. – Что за стыд? Болезнь не может быть стыдной. Мало ли что в дороге бывает. Ты не тушуйся, не переживай. Хорошо все, и ладно. Приедешь, дело свое сделаешь, а там уж как хочешь.
Да, дело… – печально заговорила женщина и полезла в карман за платком.
Ты вот что, – строго заговорила старушка, – слезы спрячь подальше. Для них будет время. А сейчас, пей вон чай, да сиди себе. Смотри, станет плохо, снимут с поезда, лучше, что ли будет?
Ой, не дай бог, не дай бог – она вздохнула, но немного успокоилась. – Мой Мишуня такой был хороший, веселый, песни любил петь. Не услышу теперь его песен…
Как не услышишь? Услышишь. Человек ты не молодой, под этим солнцем ходить осталось недолго, а там встретитесь, и услышишь.
Я спрыгнул с полки, достал полотенце с мылом и пошел умываться.
Приведя себя в порядок, вышел в тамбур. Несмотря на то, что проснулся поздно, выспавшимся себя не чувствовал. Еще бы! Таких фантасмагорических поездок, с ранениями, больными, кучей всяких поддающихся и не поддающихся логике событий, у меня никогда не было.. Как станет ясно впоследствии, мои предположения, что и дальше все будет не менее странно, оправдались вполне.
Ехать оставалось не более двух часов. Я вернулся в вагон, сходил за чаем, достал бутерброды.
А ты садись к нам, сынок, – пригласила бабушка, – места тут хватит, да и поешь вот, курочка у меня есть, зарубила специально перед поездкой. Мне много надо? Кусочек пожевала, и все. Да и нечем больно много жевать. Были зубы, все кончились.
Я пересел. Чемодан все стоял, прижатый к полке, и мешал нормально поставить ноги. Поднимать его было и поздно, и бесполезно, уходить на свое место – неудобно, я так и уселся, вывернувшись в сторону.
Мы завтракали, слушая бабушкины рассказы о своей жизни, о внуках, живущих сейчас в Ленинграде, о дочери, часто и подолгу болеющей, о ее муже, хорошем, в общем-то, мужике, но пьющем. Она говорила не столько нам, сколько чтобы просто говорить, ее рассказ был подобен стуку колес, такой же ровный, такой же успокаивающий, и такой же вполне подходящий к проплывающим за окнами картинам: к черным деревьям с лежащими шапками свежего снега, к маленьким домикам с редкими и зачастую полусломанными заборчиками, к редким машинам, все больше ржавым Запорожцам да Москвичам не первой свежести, даже к собакам, равнодушно провожающим поезд, лениво повернув морды. Кое-где из труб поднимался дым, там топили печи, чтобы согреться или приготовить еду.
Наверное, истории, подобные той, что мы слушали, могли рассказать в любом из этих домов. Я впервые подумал, что вот эти дома, эта жизнь, эти события, наш поезд, летящий все вперед и вперед, и есть та самая жизнь, которая никогда не кончается, и почти никогда не меняется. Ее события только кажутся великими, глобальными и уникальными, а на самом деле, в других семьях, с другими людьми через какое-то время опять произойдет то же самое, а потом еще и еще, и так будет всегда.
Я вспомнил о Воланде, летящем над Москвой, о его разговорах с Христом, о словах, что в жизни так мало нового, и понял, о чем он говорил. Все когда-то с кем-то происходило. А значит, и в моей истории не было ничего необычного.
За окнами замелькали пригороды Ленинграда, пассажиры засуетились, собирая вещи, поднялись и мы. Пока женщины перекладывали свой багаж, подошел проводник. Посмотрев подозрительно на вчерашнюю больную, он кивнул мне головой, чтобы я отошел в сторону и уже почти в тамбуре заговорил.
– Послушай, ты не торопись выходить, а? Мало ли что… Все-таки и свидетель, и участник. И потом, чемодан этот. Подожди пару минут. Куда тебе спешить?
Спешить мне, действительно, было некуда, и я согласно кивнул головой. Проводник облегченно вздохнул.
– Ты знаешь, в дороге всякое бывает, но чтобы так, все сразу… Ну, так ты подождешь?
Я еще раз кивнул и пошел к своему месту.
Мне, собственно, собирать было нечего: сумка всегда под рукой. Я открыл книгу. Почему-то, не знаю сам, Мастер помогал мне в эти дни обрести равновесие. Наверное, для меня, как и для него, стройный и понятный мир, рухнувший в одночасье, не мог предложить никаких других рецептов спокойствия.
Глава 2.
1.
Вагон остановился. За окнами видны были замерзшие люди да серое небо. Солнце, обрадо-вавшее утром, давно спряталось. Часы показывали около полудня, но казалось, что уже вечер, так стало сумрачно и скучно. Я не торопился выходить, не пристраивался в растянувшуюся по вагону очередь из пассажиров, чемоданов, пакетов, узлов и свертков. Не вставали и мои соседки. Бабушка все укладывала потрепанную сумку, безостановочно перекладывая в ней что-то с места на место, а ехавшая на похороны женщина, давно уже одетая, просто сидела, опустив руки на колени.
Я рассматривал людей за окном, просто так, без всякой цели, скользя глазами от одного лица к другому. Может быть, мне казалось, что ленинградцы будут другими, не такими, как мы, как мо-сквичи или рязанцы.
