— Не по-людски это, Мефодий Ионович, — изрек наконец Фрол. — Нельзя Мишку трогать.
— Это аще почему?
— Похороны нынче у них.
— А ежели похороны, положено вдову насиловать? — накинулся на старосту кабатчик. — Нет, милок. На сей раз дело супротив Пшенкиных положить под сукно не позволю. Придется, Фрол, выбирать, с кем из нас дальше дружить.
— Не прав ты, Мефодий Ионович. Думаешь, власть только для тебя? Власть она для всех. Все с ней дружить хотят.
Васька тихо пояснил Прыжову:
— Кабатчик с Поликарпом главные на селе мироеды. Потому и грызутся.
— А если бы Мишка за твоей Дуськой погнался? — язвительно спросил старосту кабатчик. — Тогда бы арестовал?
— Я ему голову оторвал бы.
— Вот! А за несчастную вдову заступиться некому. Значит, власть обязана! Так что хватит рассусоливать, езжай за Мишкой.
А Фролу не хотелось. И решил он тянуть время. Вдруг сам собой вопрос рассосется.
— Больно ты быстр, Ионыч. Сперва надобно следствие учинить, потерпевшую опросить, свидетелей.
— Так учиняй!
Староста постарался придать лицу значительность и заинтересованность, вытащил из сумки бумагу и карандаш, заученно спросил у Нюши:
— Фамилия, имя, отчество, титул, звание, сословие.
Сашенька, давно мучимая малой нуждой, подошла к хозяйке:
— Где тут отхожее место?
— Смотря для кого. Мужики на двор бегают, а я туточки. — Ариша ткнула пальцем в печной кут, где стояло старое ржавое ведро.
Сашенька скривилась. Любой, кто в кабак зайдет, первым делом ее верхом на ведре увидит.
— Лучше во двор.
— Давайте провожу.
Пройдя через сени, спустились с крыльца, по натоптанной тропинке прошли к ретираднику. Сашенька открыла дверцу и в ужасе отшатнулась — вряд ли там когда-нибудь убирали.
— Говорила же, сходите в ведро, — с укоризной сказала ей Ариша. — Мужики, когда пьяные, хуже любой свиньи. А их у нас каждый вечер тьма-тьмущая.
А Сашеньке хотелось Аришу отдубасить. Мужики-то к ней не за милостыней приходят. Последнюю копейку они с Ионычем у них изымают. Если уж сама убрать брезгует, могла бы и нанять кого.
— Сходите под себя, — предложила Ариша. — Ноги только пошире расставьте, чтоб удобнее.
— Нет уж! Пошли обратно, схожу в ведро, — ответила княгиня, размышляя о том, почему в Европе крестьяне чисты и опрятны и обитают в красивых, удобных домах. Да что в Европе… Немецкие колонисты, которые два века живут в здешних губерниях, спят в кроватях, а не на полу; скотину в избах не держат; каждый ест из собственной тарелки, а отхожие места содержат в идеальной чистоте — этим летом Сашенька снимала дачу у колонистов и в этом убедилась. Дмитрий Данилович считал, что чистота колонистов — следствие их поголовной грамотности. Мол, обучи грамоте наших крестьян, станут жить как в Европе. Сашенька с ним не соглашалась. Ведь грязь, паршивый запах, нечистоты неприятны всем без разбору: ученым и неграмотным, князьям и холопам. И даже бездушным тварям. Вот, к примеру, кот Обормот. Всегда тщательно загребает за собой экскременты в песок. И если его вовремя не выкинуть, будет сидеть и гневно мяукать. Нет, дело не в грамотности, а в отсутствии к себе уважения. Столетиями князья, бояре и их приспешники-попы внушали крестьянам, что они никто и что земная жизнь дана им лишь для страданий. Что чем больше мучаешься и терпишь, тем вернее попадешь в рай. А если так, зачем за собой убирать?
— …по… по-гнал… гнался с косой, — по слогам бормотал староста слова, которые записывал в протокол.
— Эй, Фрол, — окликнул его Васька. — Уже и ехать за Мишкой не надо. Пшенкины сами явились.
— Ой! — вскрикнула Нюша.
— Не бойтесь. Я вас в обиду не дам, — ободрил ее Лёшич.
Вдова посмотрела на него с надеждой.
Первым зашел Поликарп, на его морщинистых щеках играли желваки. Следом переступили порог его сыновья.
— Нюшенька, доченька, ты здесь, слава богу, — раскинул руки старик и двинулся к невестке. — А мы обыскались. Поехали скорее. Отец Иоанн ужо пришел, литию пора читать.
Нюша спряталась за Прыжова:
— Нет. Не поеду.
Поликарп покачал головой:
