— Нет. Слишком много было подозреваемых, почитай, все село. Да Петька особо и не искал, пил с горя. С утра до ночи. Я думал, сопьется. Или от сифилиса сдохнет.
— От сифилиса?
— Петька не в одиночку, с солдатками пил, они главные здесь разносчицы любострастных заболеваний.
«Надо предупредить Лёшича, — решила княгиня. — Если Петька Пшенкин страдал сифилисом, значит, и Нюша заражена».
— Но нет! — продолжил рассказ Шелагуров. — Петька оказался не из сопливых. Подался в столицу, дело завел, вновь женился.
— А деньги где взял? Вряд ли носил при себе. А дом-то сгорел.
— Говорят, ему Сенька Вязников одолжил, муж Петькиной сестры. Удивительной судьбы человек. В молодости был красив, вот Машка и влюбилась. Поликарп возражать не стал, мол, скатертью дорога. Крестьяне-то дочек не шибко любят. Почему? Корми их, расти, а что в итоге? Работница достанется другой семье. Да еще приданое за нее платить. Вязников согласился на старую перину, Поликарп остался доволен. Но сразу после свадьбы Сенька повздорил с моим отцом, и тот забрил его в солдаты. А Машка вернулась в отчий дом. Свекор-то и при Сеньке прохода ей не давал, а уж когда того забрили, не только сам насиловал, соседей приглашал. В общем, вернулась она к родителю и попала из огня да в полымя. Поликарп ее в очередь с Любашей пользовал.
— Скажите, что шутите, — в ярости сжав кулачки, сказала княгиня.
— Увы, ваше сиятельство.
— Она ему дочь…
— Повезло, что общие их детки померли все. Из-за кровосмешения рождались слабенькими, «перепекание» не помогало.
— Пере… что?
— Недоношенных детей крестьяне «доводят» до ума в русской печке. Допекают, словно каравай. Обмазывают жиром, кладут на лопату и засовывают в печь.
— Я… я… будто не в России нахожусь, а где-то в дикой стране.
— Наоборот, только сейчас вы в Россию и попали. Петербург — не Россия. Лишь ее витрина. И как в любой лавке, витрина замечательная, что говорить. Но стоит войти внутрь — сразу гниль и вонь.
— В ваш рассказ нельзя поверить. Насиловать дочек, невесток!..
— Сие снохачеством называется. Однако про Вязникова недорассказал. Значит, забрили его в солдаты, все считали, что навсегда, а он вдруг в шестьдесят четвертом вернулся. Комиссовали — в Польше при подавлении восстания ему штыком легкое проткнули. Из-за увечий крестьянствовать не мог, зарабатывал извозом — Поликарп ему старую клячу подарил. А потом вдруг Вязников нежданно-негаданно получил наследство — процентную лавку в Петербурге. Когда-то давным-давно, так давно, что все позабыли, его двоюродного дядьку тоже забрили в солдаты. Но ему повезло больше, нежели племяннику. В писари дядька выбился. А должность эта в армии хлебная. Скопил деньжат, потом комиссовался якобы по болезни, открыл в столице на Загородном проспекте лавку. Только вот с семьей дядьке не свезло — детишек бог не послал, а супругу забрала чахотка. На склоне лет узнал вдруг про Сеньку, что тоже бывший солдат, что сильно бедствует. И отписал ему лавку.
— Адрес Сеньки знаете? — спросила княгиня.
— Где-то был. А вам зачем? Только не говорите, что хотите перстень заложить. Дочери миллионщиков в ссудные лавки не ходят.
— Всякое в жизни бывает, — усмехнулась Сашенька. — Но вы правы, Вязников мне нужен не за этим. Хочу узнать, вдруг он или его жена знают что о Гуравицком.
Раздав задания, Крутилин отпустил агентов, в кабинете остались лишь Яблочков с Фрелихом.
— А вы сегодня дежурите на Казанской, — огорошил их начальник.
Яблочков раздраженно затушил окурок:
— Зачем охранять эту…
Крутилин постучал ложечкой по стакану, мол, не заговаривайся.
— Но послушайте, Иван Дмитриевич, раньше Желейкиной действительно грозила опасность, — не унимался Арсений Иванович. — Однако теперь, когда Ломакин мертв…
— Я обещал ее охранять, — напомнил ему начальник.
— Кому? Княгине Тарусовой? — с насмешкой спросил Яблочков. — Не знал, что она теперь командует сыскной.
— Теперь знаешь. А что касается Желейкиной… Баба сильно напугана. Придется недельку-другую…
— Недельку-другую? Да вы с ума сошли.
— Шо ты сказал? А ну встать! — рявкнул возмущенный Крутилин. — Смирно!
Яблочков с Фрелихом поднялись и нехотя вытянулись.
— Задание понятно?
— Так точно.
— Тогда бегом.
Но вскоре на Казанскую пришлось отправиться и самому Ивану Дмитриевичу. Первым делом опросил швейцара, которого час назад какой-то мастеровой звезданул кистенем в лоб.
— Опиши-ка его, голубчик: рост, волосы, носит ли бороду?
— Не разглядел я его, ваше высокоблагородие. Как дверь открыл, сразу просвистело промеж глаз.
