— Сашенька? — удивился Лёшич. — Что ты тут делаешь? Я думал, вы давно в Подоконникове. Неужели и у вас подкова отвалилась?
— Как бы чего не отвалилось у тебя. Если от Нюши не отойдешь, точно отвалится.
— Да что с тобой? Какая муха укусила?
— Белая, — огрызнулась Тарусова. — Разве не видишь, сколько их вокруг? — И, перейдя на шепот, сообщила: — У Нюши сифилис.
Но Пшенкина ее услышала:
— Да как… как вы смеете? — возмутилась она.
— Шелагуров наплел? — предположил Прыжов.
— Не наплел. То правда. Здесь вообще Содом с Гоморрой. Все друг с другом совокупляются, словно кролики. А Нюшин муженек вообще ни одну не пропустил.
— Неправда, — возразила вдова.
Сашенька отмахнулась от нее:
— Позволю себе напомнить, что твоего мужа убили не в вашей супружеской постели, а в сортире у любовницы.
— Тогда тоже напомню, — не дал Нюше раскрыть рта Прыжов, — что я исследовал труп Петра Пшенкина. И никаких сифилитических поражений не обнаружил.
— Ошибся, — предположила княгиня.
— Исключено. Я свое дело знаю.
— А ты Нюше сказал, что женат?
— Про это знаю, ваше сиятельство. — Пшенкина неожиданно для Сашеньки горделиво подняла голову и уставилась на нее. Княгиня дерзкий ее взгляд выдержала, но про себя отметила, что Нюша не столь забита, как ей казалось. Характер-то у вдовушки сильный. — Но я теперь женщина свободная, кого хочу, того люблю.
— Господи, что он делает? — схватилась за сердце Сашенька, увидев что Онуфрий поднял лошади ногу и ухналями[77] стал прибивать подкову. — Ей же больно.
Нюша, вдова извозопромышленника, едва сдерживая улыбку, объяснила Сашеньке:
— Что вы, ваше сиятельство, ей щекотно.
— Это варварство!
— Тебе больно, когда ногти стрижешь? — уточнил у Сашеньки Прыжов.
— Нет.
— Копыта — те же ногти, кровеносных сосудов и нервов там нет.
Когда Сашенька с Шелагуровым снова разместились в санях, Онуфрий подошел прощаться:
— Я-то думал, с новым заказом пожаловали, — сказал он помещику. — Предыдущая-то штуковина пригодилась?
— Еще нет.
— Знатно ее наточил?
— Молодец, — похвалил Онуфрия помещик и велел кучеру: — Трогай.
Бражников обитал в доме на углу Баскова переулка и Надеждинской[78] улицы. Номер квартиры Добыгин, конечно же, не помнил, пришлось искать старшего дворника.
— Опять кого-то убили? — всплеснул руками тот. — Неужто Великого князя?
— Что ты мелешь, дурак.
— Дык в пятницу, когда извозопромышленника прикончили, за Петром Никанорычем городовой пожаловал. А сегодня сам господин полковник. Не иначе, министр дуба дал…
— Хватит языком молоть. Номер квартиры.
— Сорок пятая.
Добыгин пошел к парадному входу, швейцар распахнул перед ним дверь.
— Вашему высокопревосходительству не туда, во двор ступайте, а там по черной лестнице на пятый этаж, — развернул его криком старший дворник. — Петр Никанорович от жильцов нанимают.
— От жильцов? — удивился полковник. — Куда он жалованье-то девает?[79]
— Куда и все. Пропивает.
Дверь полковнику открыла служанка квартирохозяйки:
— Почивают они-с. Пьяными ночью пришли-с, вряд ли добудитесь, — сообщила она, кокетливо поправляя фартук.
От перегара дышать в вытянутой «чулком» комнате было нечем, потому первым делом Добыгин распахнул настежь окно. Свежий морозный воздух заставил Бражникова поежиться, однако разбудить не смог. Пришлось полковнику отхлестать следователя по щекам:
— А ну просыпайтесь.
Петр Никанорович пробурчал спросонья:
— Тохес, отстань…
Тогда Добыгин скинул одеяло. Вслед за ним на пол свалился Бражников.
— Тохес, какого дьявола? — возмутился Петр Никанорович, но, приоткрыв опухшие глазки, разглядел нежданного гостя. — Господин полковник?! Простите. Спросонья подумал, Тохес буянит. Мы с ним вчера отмечали… Выпить найдется?
