— Коли сами правил не соблюдаете, и я на них плевать хотел. Полицейских убивать нельзя. Такое правило знаешь?
Полушко, облизав пересохшие от страха губы, кивнул:
— Что полицейского хотят затемнить, не сказали. Соврали, что помощника аблоката.
— Кто с Кислым был?
— Сапог.
— Это его застрелили?
— Да, царствие небесное. Еще кто?
— Ткач.
— Ткач? Что нищими у Царскосельского вокзала верховодит? — удивился Крутилин.
— Он самый.
— Куда он исчез с Сергеевской?
— Не знаю, после покушения не видал.
— А Кислого куда отвез?
— В сторожку на Варшавской дороге, возле огородов Преображенского полка.
— Собирайся, со мной поедешь, покажешь. Там этих сторожек…
Крутилин понимал, что действовать надо быстро. Если ждать агентов сыскной или городовых из полицейского резерва, потеряешь час, а то и два. За это время Кислого успеют предупредить. Тот же Бобонин. Иван Дмитриевич ни минуты не сомневался, что извозопромышленник ему соврал. Где Кислый живет, Бобонин знает преотлично и отправил начальника сыскной к Полушко лишь затем, чтоб выиграть время.
Прихватив с собой блатногу, Иван Дмитриевич поехал на Лиговку, 42, во 2-й участок Александроневской части и потребовал от пристава предоставить в его распоряжение всех подчасков[99]. Пристав возмутился: какое ему дело до убийств в Литейной части? Почему его люди должны ловить преступников за Московской заставой? Иван Дмитриевич сломил его сопротивление буквально тремя фразами:
— Преступники посмели напасть на полицейского. Если не накажем быстро и жестоко, завтра всех нас перестреляют аки куропаток.
Однако Кислого в сторожке уже не застали.
Пожилой сторож отказывался отвечать на вопросы Крутилина, пока Иван Дмитриевич не двинул ему пару раз.
— Минут за десять до вас ушли.
— Куда?
— Не сказали.
— Сколько их?
— Восемь, включая Кислого.
— Кто, кроме них, в шайке состоит?
— Еще Сапог и Ткач. Но те спозаранку ушли и больше не возвращались.
— А ты? Тоже в шайке?
— Нет, только комнату сдаю для сборищ. Жить-то на что-то надо.
Отпустив александроневских городовых, Крутилин отправился на Рузовскую, в 4-й участок Московской части. Кислый орудовал во владениях Добыгина, значит, тот должен знать, где его искать.
Полковник изобразил возмущение:
— Вы действовали как слон в посудной лавке. Вместо того чтобы приехать сюда, составить вместе план, безо всякой рекогносцировки отправились со случайными людьми…
— Я попросил бы…
— Не перебивать. В отличие от александроневских, мои городовые Московскую заставу знают превосходно. И их там знают. А вот вторжение чужаков сразу перепугало тамошних обитателей. Поэтому… как вы сказали?
— Кислый.
— …и скрылся. Теперь придется ждать. Пройдет неделя, а то две, пока он вернется.
— Нет у нас недели, полковник. Кислого с его шайкой надо изловить в кратчайший срок. Дело чести.
— Сделаю все от меня зависящее. В том числе доложу начальству о вашем самоуправстве.
— Какому из них? Обер-полицмейстеру или Ломакину? Ах да, Ломакин мертв, кто там теперь вместо него? Боцман? А может, Кислый?
— На что, Крутилин, вы намекаете?
— Не намекаю. Точно знаю. Вы сообщник Ломакина.
— Подите вон. Вон, я сказал!
Когда Крутилин удалился, полковник вызвал Никудышкина. Не давала ему покоя фраза начальника сыскной: «Совершено покушение». Что сие означало? Убит Выговский или нет?
— У тебя, кажется, приятель в Четвертой Литейной части.
— Так точно! Кондрат Добрынский.
— На Сергеевской сегодня стреляли. Выясни, жива жертва или нет. На вот на извозчика. — Добыгин кинул полтинник.
Никудышкин обернулся за час:
— Стреляли в помощника адвоката. Слава богу, жив. В Мариинке сейчас, сделали ему операцию.
— А про операцию как узнал?
— Кондратий как раз старшего дворника допрашивал, а тот только из больнички вернулся.
Еще через час полковнику захотелось по нужде. Накинув шинель, он выскочил во двор. Но, открывая нужник, почувствовал в своем кармане чужую руку. Повернул голову — Кислый. И опять с револьвером. Но теперь с его собственным, который только сегодня полковник вытащил из несгораемого ящика, чтобы не попасться Кислому как вчера.
— Заходите, ваше благородие, располагайтесь, не то портки обмочите, — толкнул его внутрь Фимка.
Пришлось беседовать в тесноте и зловонии.
— Паспорт мне нужен новый, — заявил Фимка.
— Зачем?
— А то не знаешь? Ищут меня. Разве Крутилин не по мою душу приезжал? А мне в Тамбовскую надо, и побыстрее.
— Зачем?
— За подмогой. Родичей там — целая деревня. Братья, дядьки, племянники. И все как я, калиброванные, на волка с голыми руками ходят, здешней шпане не чета. Местных-то послушать: мерзее их на свете нет, душегуб на душегубе. А на поверку, тьфу, фантики от конфект. Как узнали, что Крутилин с облавой едет, разбежались по кустам. Нет, с такими Питер не удержишь.
Добыгин от неожиданности поперхнулся. Экий Наполеон выискался. Да где? В отхожем месте.
— Ты не хмыкай. — Кислый ткнул под ребро полковника револьвер. — Ты еще тамбовских не знаешь. Но скоро узнаешь. И Крутилину бока порвем, и Боцману. Всем! Раз это я за Ломаку рассчитался, значит, теперь король.
— А кто сказал, что рассчитался? Выговский жив.
— Как жив? Рухнул как подкошенный.
