— Так вот, что я видела. Овцы, овечий помет, солома. Я видела много шерсти на нижних перекладинах забора, много мелких паучков, красных и черных, в самом низу. Я видела одну лежащую овцу, она вытерла всю шерсть и немного кожи у хвоста. Другая овечка терлась бедром о забор и облизывала губы.
Я кивал, довольный ее наблюдательностью. Она бросила на меня взгляд и добавила:
— И видела, как Лин поглядел на меня, а потом отвернулся, будто предпочел бы не видеть.
— Точно, — согласился я. — Но не из-за отвращения. Он огорчен. Он любит тебя, ведь он подумал о щенке или котенке, о которых ты могла бы заботиться. Посмотри, как он обращается со своей собакой, и увидишь, что он не смог бы предложить такое ребенку, которого недолюбливает.
Она недоверчиво хмыкнула.
— Когда я был мальчиком, — сказал я ей спокойно, — мне было тяжело жить бастардом. Я думал, что всякий раз, когда кто-нибудь смотрит в мою сторону, он думает обо мне как о бастарде. И так я сделал свое происхождение самой важной частью себя. И всякий раз, когда я встречался с кем-то, первое, что я думал: знает ли он, что я бастард?
Какое-то время мы шли молча. Мне казалось, она устала. Я поймал себя на мысли, что мне придется повышать ее выносливость постоянными долгими прогулками, а затем напомнил себе, что она не собака, не лошадь, она — мой ребенок.
— Иногда, — осторожно добавил я, — я решал, что люди не любят меня, прежде чем они могли сами решить за себя. И я не разговаривал с ними или пытался сделать так, чтобы они меня полюбили.
— Если ты бастард, по тебе этого не видно, — заметила она и указала на себя. — Этого я не могу скрыть. Я маленькая и выгляжу младше, чем есть. Я бледная, в стране, где большинство — темноволосые. Все, что я могу скрыть — это способность говорить. Но ты сказал, что я не должна делать этого.
— Да, некоторые из своих особенностей скрыть ты не можешь. Мало-помалу ты способна дать понять людям, что ты намного умнее, чем большинство детей твоего возраста. И они станут меньше бояться тебя.
Она опять хмыкнула.
— Ты боишься Дейзи? — спросил я ее.
— Дейзи?
— Пастушья овчарка. Она пугает тебя?
— Нет, конечно, нет! Ей нравится тыкать меня носом. Но Дейзи хорошая.
— Откуда ты знаешь?
Она ответила нерешительно.
— Она виляет хвостом. И она не боится меня, — пауза. — Можно мне завести щенка?
Я не хотел об этом говорить, но выхода не было.
— Если у тебя сейчас появится собака, мне будет трудно.
Нет, пока мое сердце так отчаянно одиноко. Нет, пока я могу потянуться к любому существу, которое посмотрит на меня с симпатией. Даже если я не свяжусь с ней, собака станет ближе ко мне, а не к ней. Нет.
— Может быть, в будущем мы еще раз поговорим об этом. Но я хотел бы, чтобы ты поняла… Ты устала? Мне понести тебя?
Она еле плелась, щеки раскраснелись от усилий и поцелуев холодного ветра, но сейчас она выпрямилась.
— Мне почти десять. Я слишком большая, чтобы носить меня на руках, — сказала она с достоинством.
— Но не для отца, — сказал я и подхватил ее.
Дочь замерла в моих руках, как всегда, но я был неумолим. Я усадил ее на левое плечо и ускорил шаг. Она сидела, онемевшая и прямая, как палка. Кажется, я понял ее беду. Я вздохнул и еще крепче сжал стены. Это было не легко. На мгновение я был сбит с толку, будто обоняние или зрение отказали мне. Ведь только Уит используется инстинктивно, а не тренированный Скилл похож на волны. Но я был вознагражден: она слегка расслабилась, а затем закричала:
— Я могу видеть так далеко! Ты все время видишь так далеко? Ну конечно же! Как это замечательно!
Она была так рада и взволнована, что мне не хватило мужества продолжать свои нравоучения. В другой раз, пообещал я себе. Она недавно потеряла маму, и мы только начали понимать друг друга. Завтра поговорю с ней еще раз о том, как чувствовать себя свободно рядом с другими. Сейчас я наслаждался моментом, когда она казалась обычным ребенком, а я — просто ее отцом.
