Было поздно, и я считал, что, кроме меня, все уже спят. На улице густо валил мокрый снег, и я задернул пыльные шторы. Когда дул ветер, мокрый снег шлепал по стеклу. Я лениво размышлял, будет ли идти снег до утра и подморозит ли он виноградные лозы. Внезапно Уит встряхнул меня, я огляделся, а через мгновение дверь приоткрылась. Из-за нее выглянула Молли.
— Что такое? — спросил я. Из-за внезапной тревоги мой вопрос прозвучал резче, чем хотелось. Я не мог вспомнить, когда в последний раз она навещала меня здесь.
Она вцепилась в дверной косяк. Мгновение она молчала, и я испугался, что обидел ее. Потом она заговорила, почти не дыша.
— Я здесь, чтобы сдержать обещание.
— Что?
— Я не могу больше притворяться, что не беременна. Фитц, я рожаю. Ребенок родится сегодня ночью.
Легкая улыбка просочилась сквозь ее стиснутые зубы. Через мгновение она глубоко вдохнула.
Я озадаченно смотрел на нее.
— Я знаю точно, — ответила она на мой невысказанный вопрос. — Я почувствовала первые схватки несколько часов назад. Я ждала, пока они не станут сильнее и чаще, чтобы узнать наверняка. Ребенок готов родиться, Фитц.
Она ждала.
— Может, ты чем-то отравилась? — спросил я. — Соус к баранине в обед, показался мне слишком острым, и может быть…
— Я не больна. И я не ужинала, если ты не заметил. Я рожаю. Благословение Эде, Фитц, у меня было семь детей, которые родились живыми, и два выкидыша. Тебе не кажется, что я точно знаю, что чувствую сейчас?
Я медленно встал. Ее лицо блестело от пота. Лихорадка, усугубляющая ее безумие?
— Я пошлю за Тавией. Она может пойти к целителю, а я пока помогу тебе лечь.
— Нет, — резко ответила она, — я не больна. Так что целитель мне не нужен. И акушерка не придет. И она, и Тавия, и ты — вы все думаете, что я сумасшедшая.
Она вздохнула, замерла, закрыла глаза, сложила губы, ее костяшки, сжимающие дверной косяк, побелели. После долгой паузы она заговорила.
— Я могу сделать это одна. Баррич всегда помогал мне с родами, но я могу все сделать одна, если это необходимо.
Хотела ли она уязвить меня настолько глубоко, как у нее это вышло?
— Позволь мне помочь тебе в твоей детской, — сказал я.
Я почти ожидал, что она ударит меня, когда я возьму ее руку, но она лишь тяжело на меня налегла. Мы медленно шли по темным залам, останавливаясь три раза, и я уже думал, что, возможно, придется взять ее на руки. С ней определенно происходило что-то неправильное. Волк во мне, так долго молчавший, был встревожен ее запахом.
— Тебя вырвало? — спросил я ее. — У тебя жар?
Она не ответила ни на один вопрос.
До ее комнаты мы добирались целую вечность. Внутри уже пылал камин и было душно. Когда она села на низкий диван и застонала от судороги, скрутившей ее, я спокойно сказал:
— Я могу принести тебе чай, который может очистить тебя. Я действительно думаю…
— Я пытаюсь родить твоего ребенка. Если не можешь помочь, то оставь меня, — сказала она свирепо.
Я не выдержал. Я поднялся со своего места рядом с ней, повернулся и отошел к двери. Там я остановился. Я никогда не узнаю, почему. Может быть, почувствовал, что лучше войти в ее безумие, чем позволить ей уйти одной. Или, возможно, что присоединиться к ней лучше, чем оставаться в рациональном мире без нее. Я изменил свой голос, позволив моей любви прозвучать в нем.
— Молли, скажи, что тебе необходимо. Я никогда не делал этого. Что я должен принести, что я должен делать? Должен ли я позвать женщин, чтобы они ухаживали за тобой?
Ее мышцы напряглись после моего вопроса; прошло несколько мгновений, прежде чем она ответила:
— Нет. Мне никто не нужен. Они будут только хихикать и ухмыляться над глупой старухой. Так что мне нужен только ты. Если найдешь в себе силы поверить мне. По крайней мере, в этой комнате, Фитц, сдержи свое слово. Притворись, что веришь мне, — у нее снова перехватило дыхание, и она наклонилась вперед. Через какое-то время она сказала: — Принеси таз с горячей водой, чтобы выкупать младенца после рождения. И чистую ткань, вытереть его. Немного бечевки, чтобы перетянуть пуповину. Кувшин холодной воды и чашку для меня.
Потом ее снова скрутило, она протяжно и низко застонала.
И я пошел. На кухне я налил в кувшин горячей воды из чайника, всегда кипевшего у очага. Вокруг меня был уютный знакомый беспорядок ночной кухни. Огонь бормотал сам с собой, в глиняных горшках поднималось тесто для завтрашнего хлеба, у задней стенки очага кастрюля коричневого говяжьего бульона источала ароматный запах. Я нашел таз и наполнил большую кружку холодной водой, взял чистую ткань из стопки, нашел большой поднос и сгрузил все на него. Я долго стоял, вдыхая спокойствие, благоразумие организованной кухни в эти тихие мгновения.
— О, Молли, — сказал я молчаливым стенам.
Потом я собрал все свое мужество, будто вытягивал тяжелый клинок, взял поднос, сблансировал его, и отправился по тихим залам Ивового леса.
Я толкнул плечом незапертую дверь, поставил поднос на стол и подошел к дивану у камина. В комнате пахло потом. Молли молчала, опустив голову на грудь. После всего этого она уснула, сидя перед огнем?
