– Очень редко случается так, что все можно решить одним убийством. Прежде всего нужно определить, кто пытается тебя убить. И чаще всего оказывается, что этот человек – просто орудие, а замыслил убийство кто-то другой. На каждого убитого ты, скорее всего, приобретешь шесть новых врагов. И возможно, ты захочешь задать самой себе вопрос: почему кто-то должен умереть, чтобы ты смогла продолжать жить?
Я говорил строгим тоном.
– Вот ты бы и задал этот вопрос тому, кого убьешь, прежде чем сделать это! – сердито ответила Шун.
Она оттолкнула от себя миску и блюдо, а я в это время разломил хлеб и намазал его толстым слоем масла. Когда я не ответил, она продолжила:
– Почему я должна расплачиваться за чужие проступки? Почему я не могу жить так, как мне полагается по рождению? Что я такого сделала, чтобы меня от всех прятали? Как перворожденная дочь благородной леди, я должна по праву унаследовать все титулы и земли моей матери! Но нет! Нет, потому что она была не замужем, когда меня зачали, и ее позор пал на мою голову! Потакая своим прихотям, она обрекла меня на детство в захолустной деревушке со стареющими бабушкой и дедушкой, потом похоронила их, и меня отослали к матери, где меня лапал ее распутный муж. Оттуда меня изгнали, и лорд Чейд меня почти что похитил и на два года спрятал от всего общества! Никаких вечеринок, ни единого бала, ни одного платья из Удачного или Джамелии. Ничего. Ничего для Шун, ибо родилась она ублюдком! И что всего хуже, человек, который за все это несет ответственность, наверняка увернулся от всех последствий. И вот, будучи спрятанной в глуши, где, как мне казалось, я со дня на день должна была помереть от скуки, я едва не стала жертвой отравителя. Кто-то пытался накормить меня ядом в моем собственном доме!
Слова сыпались из нее все быстрее и быстрее, а голос становился все более пронзительным по мере того, как она изливала свою короткую и печальную историю. Я бы посочувствовал ей, если бы не высокомерие в ее голосе. Лишь ценой немалых усилий я сдержался и не выскочил из комнаты. И отчаянно надеялся, что она не разрыдается.
Как бы не так…
Ее лицо сморщилось, как бумага, на которой записали слишком много секретов.
– Я не могу так жить! – взвыла Шун. – Не могу, и все тут!
Она рухнула на стол, уткнувшись лбом в сложенные руки и всхлипывая.
Человек получше меня мог бы отыскать в душе добрые слова для нее. Мог бы увидеть в ней юную девушку, которую внезапно оторвали от всего, что было ей знакомо. Но те же самые слова, что вырвались из нее только что, я хотел бросить в лицо судьбе каждый вечер, когда видел перед собой холодную и пустую постель. И я ответил Шун так же, как отвечал самому себе:
– Можешь. Потому что должна. У тебя нет иного выбора, разве что перерезать собственное горло.
Шун приподняла голову от сложенных рук и уставилась на меня. Глаза у нее покраснели, лицо было мокрым от слез.
– Или повеситься. Не думаю, что я смогу перерезать себе горло, но повеситься – смогу. Я даже научилась завязывать нужный узел.
Тут-то я понял, насколько все серьезно. Она начала готовить собственную смерть. Каждый убийца выбирает для себя способ, чтобы уйти. Для Шун – не яд, но прыжок с табуретки и сломанная шея, и никакого ожидания, ни единого шанса на раскаяние. Что касается меня, то это был бы удар лезвия, хлещущая кровь – и несколько убегающих мгновений, чтобы сказать своей жизни «прощай». Чутье подсказало: вот почему Чейд отправил ее ко мне. Не просто ради необходимости защитить ее от тех, кто угрожал ее жизни, но еще и потому, что она представляет опасность сама для себя. Это пробудило во мне скорее ужас, чем сочувствие. Я не желал такой ответственности. Не хотел проснуться от пронзительного вопля горничной, увидевшей, что ее хозяйка болтается в петле, не хотел при помощи Силы передавать такое известие Чейду. Я не мог ее защитить. Ну что можно поделать с человеком, который хочет причинить себе вред? Сердце мое упало при мысли о том, что вскоре надо будет обыскать ее комнату. Какими инструментами снабдил ее Чейд? Отвратительными маленькими ножиками, гарротой… Ядами? Он хоть подумал, что в таком состоянии Шун легко может применить их не для самозащиты, а чтобы навредить себе? На краткий миг я страшно разозлился на Чейда – что за кипящий котел он прислал ко мне домой… Кого она ошпарит, когда наконец-то выплеснет содержимое?
Шун все еще смотрела на меня.
– Не следует так поступать, – неубедительно проговорил я.
