Убийца внутри меня полностью

— Ну-у, по-моему, да, но ведет себя очень пристойно. Не зарывается, рабочих с промыслов не берет, перегонщиков скота — тоже. Если б эти проповедники по всему городу меня не теребили, я б ее вообще не трогал.

Интересно, перепадает ли от нее и Бобу? Я решил, что вряд ли. Может, Боб Мейплз и не гений мышления, но мужик такой, что не придерешься.

— Так как мне с нею обойтись, с этой Джойс Лейкленд? — спросил я. — Сказать, чтоб на дно легла, или пусть валит отсюда?

— Ну-у… — Нахмурившись, он почесал голову. — Не знаю, Лу. Просто… ну, поезжай да приглядись к ней, а там сам решишь. Я знаю, ты и помягче можешь, и поприятнее. А если надо, можешь и потверже. В общем, поезжай на свое усмотрение. А я тебя поддержу, что бы ты ни решил.

Добрался я туда часам к десяти утра. Завел машину во двор, развернул так, чтобы потом легче выезжать. Номеров округа не разглядеть, но это я не специально. Так и надо было.

Я поднялся на крыльцо, постучал и шагнул назад, снимая стетсон.

Мне было как-то неловко. Я вообще не совсем понимал, что ей скажу. Может, потому, что мы какие-то старомодные, но манеры у нас — не то что, скажем, на Востоке или Среднем Западе. Тут всему, что в юбке, говоришь «да, мэм» и «нет, мэм» — если у мэм белая кожа, само собой. Если застанешь кого врасплох, извиняешься… даже если потом его придется арестовать. Тут ты мужчина, и порядочный притом, — либо ты вообще никто. И вот тогда спаси тебя Господь.

Дверь на дюйм-другой приоткрылась. Потом распахнулась совсем — женщина стояла и смотрела на меня.

— Да? — холодно произнесла она.

На ней были пижамные шортики и шерстяной пуловер; каштановые волосы лохматились, как овечий хвост, а ненакрашенное лицо заспано. Но все это было без разницы. Без разницы было бы, даже если б она вылезла из свиной купалки в одном дерюжном мешке. Вот чего в ней было.

Она бесстыдно зевнула и повторила:

— Да?

А я все равно не мог заговорить. Наверно, пялился на нее с разинутым ртом, как деревенщина. Не забывайте, это было три месяца назад, а недуг меня не трогал лет пятнадцать. Лет с четырнадцати.

Росту в ней было чуть поболе пяти футов, сотня фунтов весу, а шея и лодыжки тощенькие. Но это ничего. Меня устраивало. Добрый боженька знал, куда налепить столько мяса, чтоб от него на самом деле польза была.

— Ох, господи! — Она вдруг рассмеялась. — Заходите же. Я в такую рань не работаю, но…

Она открыла сетчатую дверь и поманила меня внутрь. Я вошел, и она за мной заперла.

— Простите, мэм, — сказал я, — только…

— Все в порядке. Но сначала я должна выпить кофе. Проходите дальше.

По коридорчику я прошел в спальню, тягостно прислушиваясь, как она для кофе наливает воду. Я чурбан чурбаном. После такого начала нелегко будет вести себя жестко, а что-то мне подсказывало — тут надо пожестче. Зачем, я не знал; и до сих пор не знаю. Но понимал с самого начала. Вот дамочка — не привыкла себе ни в чем отказывать, на ценники и не смотрит.

Да и ну его к черту, просто показалось. Повела она себя нормально, домик у нее тут славный и тихий. Я решил ее пока не прессовать — пусть порезвится. Чего бы и нет? А потом я случайно глянул в зеркало у нее на комоде и понял, чего бы и нет. Понял, что не смогу. Верхний ящик комода был слегка выдвинут, а зеркало чуть наклонено вперед. Дамочки с заработком — это одно, а дамочки с заработком и пистолетами — совсем другое.

.32-й автоматический я вынул из ящика в тот миг, когда она вошла с кофе на подносе. Глаза ее вспыхнули, и она грохнула подносом об стол.

— Чем, — рявкнула она, — вы тут занимаетесь?

Я распахнул пиджак и показал ей бляху.

— Контора шерифа, мэм. А чем вы тут занимаетесь?

Она не ответила. Только взяла с комода сумочку, открыла и вынула разрешение. Выписано в Форт-Уорте, но все равно законное. Такие штуки обычно действительны во всех городах.

— Доволен, легаш? — спросила она.

— Да вроде все в норме, мисс, — ответил я. — Кстати, меня зовут Форд, а не легаш.

И я широко ей улыбнулся, но в ответ улыбки не получил. Моя интуиция, значит, сработала железно. Еще минуту назад она готова была со мной в люльку, а если у меня вдруг ни гроша не окажется — это ей, видать, без разницы. Теперь же на что-то другое нарывается, и тут будь я полицейский или Иисус Христос — это ей тоже без разницы.

Интересно, как она столько прожила?

— Господи! — хмыкнула она. — Такой редкий в наших краях симпатяга — и тот паршивая легавая ищейка. Сколько? Я легавых не барахтаю.

Я почувствовал, что краснею.

— Дама, — сказал я, — это не очень-то вежливо. Я просто зашел побеседовать.

— Тупица ты! — заорала она. — Я спросила, чего тебе надо.

— Коль скоро вы так излагаете, — сказал я, — я вам скажу. Мне надо, чтоб вы убрались из Сентрал-Сити до заката. Если я вас тут застану после — привлеку за проституцию.

Я надвинул шляпу с размаху и развернулся к двери. Она заступила мне путь.

— Сучье ты отродье. Ты…

— Не надо меня так называть, — сказал я. — Не стоит, мэм.

— А я назвала! И еще назову! Сукин ты сын, сволочь, зуктер…