— А кто про взятки-то говорит? — (Я почувствовал, как он пожал плечами.) — Кто чего говорит? Я просто не хотел, чтоб они тебя ни на чем подловили, пока ты сам не разберешься… пока не вспомнишь, где ты эти деньги нашел.
Целую минуту я ничего не говорил. Просто сидел и думал о нем — об этом парнишке, которого все считали никудышным, — и о других своих знакомых. В конце концов сказал:
— Лучше б ты этого не делал, Джонни. Это было неправильно.
— В смысле, они разозлятся? — Он хмыкнул. — Да ну их к черту! Они мне никто, а ты свой парень.
— Вот как? — переспросил я. — Откуда ты знаешь, Джонни? Как вообще можно что-то знать? Мы же в странном мире живем, детка, в чудно́й цивилизации. Тут полиция жульничает, а жулики работают за полицию. Политики проповедуют, а политиканствуют попы́. Сборщики налогов собирают для себя. Дурные Люди хотят, чтоб у нас башлей было побольше, а Добрые нам глотки за эти башли рвут. Это для нас неполезно, понимаешь меня? Если нам дать все, что захотим съесть, мы слишком нагадим. У нас начнется инфляция в производстве туалетной бумаги. Вот как я это понимаю. Такие вот примерно доводы я слыхал.
Джонни хмыкнул и кинул окурок сигары на пол.
— Елки, Лу. Мне очень нравится с тобой разговаривать — я никогда раньше не слышал, чтобы ты так говорил, — но час уже поздний и…
— Ну да, Джонни, — сказал я. — Это перекошенный, изгаженный мир — и, я боюсь, таким он и останется. И я скажу тебе почему. Потому что никто — почти никто — не видит, что́ с ним не так. Не понимают, что все перекошено, вот и не переживают. А переживают они из-за таких, как ты… Из-за тех, кто выпить не дурак и кому это нравится. Из-за тех, кому удается перепихнуться и не платить за это попу́. Из-за тех, кто знает, от чего им хорошо, и ничем их с этой мысли не собьешь… Вы, ребята, не нравитесь, вот на вас и отрываются. А мне сейчас так и вообще кажется, что со временем отрываться на вас будут все жестче. Ты меня спросишь, почему я еще тут, раз я счет уже знаю, и объяснить это будет трудно. Я, Джонни, наверно, и нашим и вашим. Давно уселся на забор верхом, ноги по обе стороны уже корни пустили — ни туда ни сюда, и спрыгнуть не получается. Только и остается, что ждать, когда пополам тресну. По самой середке. И больше ничего не могу и… А вот ты, Джонни, — ну, может, ты и правильно поступил. Может, оно и к лучшему. Потому что чем дальше, тем труднее будет, детка, а я знаю, как трудно было раньше.
— Я… я не…
— Я ее убил, Джонни. Я их обоих убил. И не говори мне, что не может этого быть, что я не такой, потому что ты ничего не знаешь.
— Я… — Он начал было приподниматься на локте, потом снова лег. — Но ты же это наверняка неспроста, Лу. Наверняка они заслужили.
— Никто ничего не заслуживал, — ответил я. — Но я это очень неспроста.
Вдалеке глухо, словно привидение, заревели гудки нефтеперегонного завода на вечернюю смену. И я мысленно увидел, как на завод плетутся одни рабочие, а другие плетутся с завода. Бросают в машины свои коробки с обедом. Едут домой, играют с детишками, пьют пиво и смотрят телевизор, барахтаются с женами и… Как будто ничего не происходит. Как будто теленок тут не умирает, а вместе с ним не умирает бык — будущий мужчина.
— Лу…
— Да, Джонни. — То было утверждение, не вопрос.
— Т-то есть т-ты в смысле, что я… Я должен взять на себя? Я…
— Нет, — ответил я. — Да.
— П-по-м-моему, я не… я не могу, Лу! Ох, господи, не могу! Я н-не смогу через это…
Я уложил его обратно. Взъерошил ему волосы, мягко пощекотал шею, закидывая ему голову немного назад.
— Время миру, — сказал я, — и время войне. Время насаждать и время вырывать посаженное. Время жить и время умирать…[10]
— Л-лу…
— Я мучусь, — сказал я, — больше тебя.
И резанул ему по трахее ребром ладони. А потом потянул на себя его ремень.
…Я заколотил в дверь, и через минуту пришел вертухай. Приоткрыл, я выскользнул наружу, а он снова захлопнул дверь.
— Без хлопот, Лу?
— Без, — ответил я. — Он был очень мирный. Мне кажется, дело у нас сдвинулось.
— Заговорит, а?
— Они всегда говорят, — пожал плечами я.
Я поднялся обратно и рассказал Хауарду Хендриксу, что мы с Джонни хорошенько поговорили и теперь, я думаю, он расколется.
— Вы только его с часик не трогайте, — посоветовал я. — Я сделал все что смог. Если после меня не прозреет, значит, не прозреет вообще.
— Само собой, Лу, само собой. Я же тебя знаю. Позвонить, когда я с ним побеседую?
— Лучше да, — ответил я. — Мне даже любопытно, заговорит он или нет.
Иногда я просто так валандался по улицам, торчал у витрин, сдвинув шляпу на затылок и зацепив один сапог за другой… черт, да вы меня, наверно, видели, если бывали в наших краях: так вот я и стоял, вроде как весь из себя приятный, дружелюбный такой, глупый, штаны загорятся — не соображу, что опи́саться надо. И все время я в глубине души хохотал до колик. Просто оттого, что на людей смотрел.
