Такие скандалы бывали дома почти ежедневно, но это окончательно вывело из себя Адама Михайловича. Он попробовал лечь спать, но сон никак не приходил. «За что нам с женой такие мучения, сколько можно терпеть?» — лезли в голову неотвязные мысли. — А эти постоянные угрозы всех поубивать? Или вот еще выдумал: «Повесил брата». Дед встал с кровати, глянул на будильник. Пять утра. Походил еще по комнате, затем открыл дверь, осторожно ступая по деревянным половицам, подошел к кровати сына. Тот храпел, отравляя окружающий воздух густым водочным перегаром.
И тут, как потом рассказывал Белькевич, странное чувство охватило его. Мгновенно, горячей волной в голову ударила ярость от обид, унижений и страданий, причиненных этим бесчувственным спящим человеком, именуемым сыном, который совсем недавно грозился его убить. Его — отца, давшего ему жизнь! И убьет, убьет, ведь не пожалеет. «Сейчас или никогда. Господи, прости меня!». Он уже не помнит, как, повинуясь какой-то неведомой силе, вышел во двор, заглянул в сарай — вдруг и впрямь повесил Виктора? К счастью, это была лишь скотская шутка, последняя для «шутника». Дед взял из-под навеса для дров топор. Вернулся назад и, не глядя, с размаху ударил. Прямо в сердце. Сын только коротко всхрапнул…
Так же отрешенно вышел из хаты, постоял на пороге и, повернувшись, пошел через задворки в сторону кладбища. Топор кинул за огородом во ржи…
Юлия потупилась и отвела глаза в сторону. Надо было что-то отвечать, а урок опять не выучила.
— Завтра пусть в школу придут родители. А сейчас дай дневник, — распорядилась учительница.
Стоило ей открыть первые страницы дневника, как долларовые купюры веером рассыпались перед очумевшим педагогом. Девочка от неожиданности ахнула и закрыла лицо руками.
— Что это? — учительница поправила на переносице очки, словно хотела получше рассмотреть содержимое.
— Отец дал на магнитофон, — прозвучал невинный ответ.
— Садись. В школу завтра придешь с родителями. Девятиклассница Юля в знак согласия склонила голову.
Восьмилетку девочка закончила на «хорошо», росла прилежной, послушной. Убрать в квартире, помочь со стиркой или погулять с младшими братьями — пожалуйста: Причем без напоминаний. И вдруг в начале нового учебного года что-то начало с ней твориться. Это «что-то» учителя вначале обозначили не иначе, как переходный возраст. Мама трактовала по-другому, мол, влюбилась Юлька, ничего, все через это прошли. До отца же, вечно занятого добыванием хлеба насущного для многодетного по нынешним временам семейства, коррективы в поведении дочери не доходили вообще.
— Похудела ты, Юлька, — как-то раз вскользь обронила мать.
— Есть надо больше, — заметил отец.
На том и порешили.
После злосчастного школьного дня домой Юля возвращалась не в духе. Даже мама, всегда такая занятая хозяйством, заметила перемену.
— Контрольная была? — поинтересовалась.
— Нет, — Юлька отрешенно смотрела на дымящуюся тарелку супа, потом отодвинула ее. — Что-то не хочется. Пойду прогуляюсь.
Сначала она медленно шла вдоль подъездов, потом, убедившись, что скрылась из виду матери, резко повернула в другую сторону и быстрее зашагала в знакомом направлении…
Следующим утром Юля первым делом заглянула в учительскую. Тамара Антоновна, ее «мучительница», разговаривала с кем-то по телефону.
— Чего тебе? — прикрыв трубку рукой, спросила.
— Я записку вам принесла…
Учительница мельком пробежала немудреный текст и махнула рукой.
— Иди в класс. Скоро звонок.
«Пронесло», — подумала и уже через несколько минут вместе со сверстниками заливалась счастливым смехом от рассказанного кем-то из однокашников «солененького» анекдота.
В самый разгар зимы умерла бабушка. Юля ее помнила смутно и знала только то, что это была добрая женщина, воспитавшая во время войны пятерых детей-сирот. Среди них была и Ольга Петровна — Юлькина мать. Как только получили телеграмму, мама начала укладывать вещи в дорогу.
— Я тебя отвезу на вокзал, — переминаясь на пороге с ноги на ногу, молвил вернувшийся с работы отец и тихо добавил: — Такое горе… Такое горе…
Иван Ильич, Юлькин отец, больше всего не любил длиннющих очередей в магазинах. На это уходило драгоценное время, а последнего у него всегда не хватало. Но у старшей дочери разыгралась ангина, жена еще не приехала с похорон, и он, вздохнув, решительно потянулся за авоськой.
В очереди за картошкой его кто-то легонько тронул за рукав Обернувшись, узнал Юлькину учительницу биологии. На секунду замешкался — забыл имя-отчество — потом широко улыбнулся, поздоровался.
— Не слишком ли сильно вы балуете Юлю? — категорично начала разговор «биологичка». — Учиться от этого она лучше не стала.
— Да вроде бы не особо… — неуверенно возразил отец. — Какому ж дитю родитель откажет в шоколаде или в какой-нибудь мелочи.
