Я выключил фотоаппарат, достал карту памяти, взял в руки горсть камней и выбросил её вместе с камнями в реку. По воде сразу в нескольких местах пошли круги. Отложив фотоаппарат в сторону, я откинулся на спину, подложил руки под голову и уставился в небо. В вышине надо мной неслись облака. Я чувствовал себя оглушённым, и чтобы собраться, прежде чем делать какие-либо выводы, предпочёл ни о чём не думать. Только следил за несущимися высоко в небе лохматыми облаками.
В какой-то момент я опять увидел лицо Анны Сергеевны, то самое, которое только что рассказывало мне со слезами на глазах о горе бабушки, матери, жены. Она не старалась сдерживаться, слёзы текли из глаз ручьями вместе со струями воды из душа, а она всё говорила и говорила. Наставляла своего сына в последний раз.
Я ощутил пустоту внутри, как будто она проникла в меня вместе с прохладой земли, на которой я лежал. Не ту пустоту, которая была в голове в результате потери памяти. Другую пустоту, пустоту холода, что теперь ощущалась внутри моей груди. Я осознал, что я один, абсолютно один и внутри и снаружи. Даже Света, не успев заполнить эту пустоту полностью, только показав, что существует жар любви, уехала, покинула меня, оставив один на один. С чем? С пустотой?
Со стороны дома послышался шум. Наверное, приехали дети. Я встал и пошёл навстречу своему будущему, которое, как только что выяснилось, и не было моим.
Гроб с телом Анны Андреевны для прощания был выставлен в холле возглавляемого ею фонда. Огромное помещение вместило в себя не менее пяти сотен народа. Люди по очереди подходили к гробу и клали цветы. Я, Лена и дети стояли в стороне. Рядом были Виктор и Андрей, по всему залу рассосредоточились охранники. В самом начале церемонии к нам присоединились тётя Зина и Иван, о которых говорила в своём последнем послании Анна Андреевна, и о которых я, как о близких семье людях, естественно, уже знал всё, что мне нужно знать.
Тётя Зина – самая древняя мамина подруга, с которой она дружила с незапамятных времён, ещё до нашего с братом рождения. Сейчас в её глазах я видел неподдельное горе, граничащее с отчаянием, как будто часть её самой сегодня уходила вместе с Анной Андреевной. Мама была права, так изображать горе невозможно. Это искренне. Даже дети мои, т.е. Олега, не дотягивают. Расстроены – да. Наташка едва скрывает слёзы, Семён напрягся, как заведённая пружина, – вот-вот рванёт. Но они не раздавлены. Через день-два, а то и раньше, дети успокоятся, и жизнь потечёт своим чередом. У тёти Зины уже не потечёт. Это будет совсем другая жизнь. И даже то, что последние два года она жила в Швейцарии с сыном, и приезжала в Москву раз в два-три месяца, не отдалило подруг друг от друга. Они с мамой каждый день общались по телефону, делясь своими чувствами, переживаниями, планами, мечтами… воспоминаниями. Ведь прошлое у них было одно на двоих.
Тётя Зина, или Зинаида Артёмовна, с сыном Иваном долго жили с нами, её муж служил вместе с моим отцом и погиб, когда ему ещё и тридцати не было. Отец тогда взял семью погибшего сослуживца под своё крыло. Мы же с Ванькой росли вместе, и потому у меня был не один брат, а два. Через всю жизнь мы пронесли эти братские чувства. Отец любил Ивана, как сына. Когда я, то есть Дмитрий, остался в науке и не принял предложение отца стать его левой рукой, правой же стал Олег, это место занял Иван. Когда Пётр Алексеевич умер, Иван теперь уже Васильевич стал правой рукой Олега, точнее возглавил отраслевой банк, который также входит в нашу империю, и через который идут все наши финансовые потоки. Последние десять лет он, в основном, живёт в Швейцарии, хотя в Москве бывает не реже раза в месяц. Два года назад перевёз туда тётю Зину, так и не женился, всю свою жизнь посвятил финансам и духовному росту: занимается йогой, знает боевые искусства, сведущ в религиях, тайных и не тайных духовных и эзотерических течениях. Обо всём этом я узнал от Виктора.
Сегодня же утром Иван прилетел в Москву вместе со своей мамой Зинаидой Артёмовной, которую мы с братом всегда называли тётей Зиной. Во всём мире не приняты подобные обращения, но мы игнорировали подобный порядок. Олег запретил своим детям называть его по имени, признавая только «папу». Лену при нём они также обязаны были называть мамой, хотя в Лондоне, когда Олега рядом не было, они звали её Хелен на английский манер.
Пообщаться с Иваном пока что не получилось, только несколько ничего незначащих фраз в присутствии Виктора, который при нашей встрече сказал значительно больше слов, чем я.