— Я тоже! — радостно воскликнул Артур, словно делился радостью с нечаянно встретившимся боевым товарищем по афганскому интернациональному долгу, неожиданно выяснив, что служили в соседних разведбатах под Кандагаром. — Меня отец не пустил! Эк!.. — неприятно икнул Могилевский в самое ухо Сергея, на окончании последнего слова, да так, что получилось что-то похожее на слово — «пустяк». — Сказал: «Собачки — служат!.. Чё, — спрашивает, — собачка? Там… и без тебя есть, кому послужить!»
— Пустяк…
— Что? — переспросил Артур.
— Да, нет… это я так: собачки служат… А отец — служил?
— Служил… при Советском Союзе. Уволился, полковником, где-то, в начале «девяностых»… Знаешь… наверное, после развала Советского Союза… мне тогда лет семь что ли было… мать еще жива была… — покойница; она когда поздравляла его с днем Советской Армии и Военно-морского Флота… или с днем рождения. Он в шутку, вроде бы… но торжественно отвечал ей:
«Служу… Советскому… Союзу!..»
Довольно долго… шутил… она все смеялась, и нежно говорила: «Уже не служишь, а все туда же… Дурачок, ты, у меня!»; а потом… она умерла. Кажется, с тех пор… я от него больше этого не слышал… Никогда».
Прислонив Могилевского к стенке кабины лифта, Сергей нажал кнопку седьмого этажа, и весь подъем смотрел на поникшего головой и икающего «раненого» товарища; жалел его, и думал:
«Отец в армии служил, и при этом говорит: «Собачки — служат!»; Господи, мир перевернулся, что ли! Я в армии не служил… не собачка, не защитник Родины… Никто… А кто? У нас что… собачки Родину защищают? В армии не служил, а может быть и напрасно: азов войны не знаю, стрелять — не умею… ничего не могу. Стало быть, стать справедливым киллером, и выстрелить в обидчика из винтовки с оптическим прицелом у меня вряд ли выйдет…»
Завалившись в квартиру, оба прошли в зал. Обутого и одетого Могилевского Сергей посадил в кресло и вернулся в прихожую:
— Давай тащи «вискарь»… и лед… в холодильнике! Кола!.. Тоже захвати!
Разувшись, Сергей завернул на кухню, и вернулся с бутылкой «Jack Daniels», двумя стеклянными бутылочками «Coca-Cola» и ведерком со льдом.
— А посуду?! — как-то злобно и пьяно возмутился Артур.
— Ты чё возмущаешься? Тебя может еще разуть?! Прислуге орать будешь!
— Ладно, ладно… Шутка! — успокоился Могилевский, скидывая туфли прямо в зале. Затем он взял в руки туфли за полторы тысячи «баксов» и поочередно выбросил их в коридор. Одна туфля угодила в дверной проем, другая — вылетев в него, ударилась в стену, отскочила от нее и куда-то глухо завалилась. Артура даже не интересовало, где они приземлились. — Шуток не понимаешь?.. — уже обиженно произнес он, как будто обидели его и поправившись, добавил: — Серега, бокалы прихвати… будь другом!
В то время, пока обмякший Артур сидел в кресле, а Сергей хозяйничал по дому в поисках нужных бокалов, успел отметить, что Могилевский значительно ожил в сравнении с тем состоянием, в котором он пребывал некоторое время назад. И даже обиженно заподозрил Артура в симуляции алкогольного опьянения, но сразу же, забыл об обиде, когда обнаружил его спящего в кресле.
По комнате витало кислое зловоние.
Сергей толкнул его на всякий случай в плечо, от чего Могилевский встрепенулся, изобразив бодрость и какого-то пьяного мифического бога:
— Вина! Еще, вина! — проорал он громко и раскатисто. Сергей разлил виски по бокалам и протянул один из них Артуру.
Артур шумно глотнул.
— Уммм… хорошо! — блажил Могилевский. — Прелесть! Сказка! Как классно жить! Слушай, Серега, тебе завтра на работу?.. — спросил Артур, прервав свои восторженные вопли. — На работу надо? Давай махнем в Сочи?.. На три дня? Море, солнце, море выпивки… солнечные девочки… яхты, гостиницы, дайвинг! Давай?
— Я работаю, — грустно ответил Сергей.
— Да, ладно, чувак… — настаивал Артур, — ты за деньги, что ли волнуешься?.. Я башляю!
Не-е мо-гу… — отпирался Сергей. — Работаю!
— Да ладно! Хочешь, отцу позвоню… он все уладит! Давай!
— Серьезно… Не могу…
— Чё, ты, такой: «Работаю!» — Как червь конторский… — злобно передразнил Могилевский, — Давай?! Все уладим!
— Нет! — отрезал Сергей. — Меня устроили недавно, а я… — Сергей недоговорил, и все замолчали.
Молчали недолго. Было видно, что Артур обозлился на открытый отказ Сергея. Рывком влил в себя остатки напитка и сделался агрессивным.
— С утра… — обиженным тоном сказал Могилевский, поднимаясь с кресла, — мне… две гренки в яйце, обжаренных на растительном масле и… стакан апельсинового сока… Свежевыжатого… — и взглянул на Сергея недружелюбной пьяной ухмылкой. — Надо было каких-нибудь «моромоек» зацепить… А я — тебя… Сидишь тут: ме-е-есть… самосу-у-уд… — паясничал Могилевский ключевыми словами прежнего разговора, словно обвиняя Сергея в неудавшемся окончании вечера. Могилевский вышел из комнаты и пошел в свою спальню, разговаривая уже сам с собой. Наткнувшись на стул, глухо выругался.
