Довольно быстро поковырявшись в памяти, словно в плодородной земле, Сергей выскреб из нее, а вернее было бы сказать память выплюнула еще теплый, живой и ароматный копролит — в виде допотопного и пошлого анекдота про Вовочку:
— Сегодня, дети, мы будем писать диктант.
— Марь Иванна, я не могу!
— Почему же, Вовочка? — недоумевала учительница.
— А я сегодня сексуально утомлённый!
— А ты, Вовочка, другой рукой пиши…
«Эх, договоришься ты сегодня, Вован, договоришься! Останешься сексуально бодрый!» — подумал Сергей, испытывая при этом искреннее сочувствие.
— Ты — свинья неблагодарная! — замахнулась девушка и дважды, вдогонку, шлепнула его по плечу клатчем.
Сергей с интересом, замаскированным под безразличие смотрел на вошедших людей, но встретившись глазами с блондинкой смущенно отвернулся к Могилевскому, который дремал:
— Артур… Артур, поехали отсюда!.. Артур! — позвал Сергей. Сергей поднялся и потрепал за плечо Могилевского. В ответ Могилевский простонал, обиженно растер потревоженное плечо и отвернулся на другой бок. — Артур… скотина пьяная! Вставай! Бросить бы тебя здесь!.. — раздосадованный, Сергей вернулся на место, лег. Заломив обе руки за голову, Сергей уставился в темно-звездный бархатный потолок, представленный лилово-черным небом, по которому медленно двигались голографические небесные светила: Луна… Сатурн… Меркурий… какие-то холодные планеты, красный Марс… и множество других близких и далеких иллюзорных звезд, которые представляли собой какие-то зодиакальные созвездия или одинокие тоскливые звездочки. Затем снова проплывала Луна, Сатурн, Меркурий… Снова большие и малые звезды…
Лежать было приятно. Неудобство создавали, разве что копошащиеся как жуки парочки, нарушающие приятную «космическую» уединенность своим беспокойным волнением и шумом с далеких кожаных диванов. Со своего планетарно-галактического места, подсвеченного лампами сине-неонового свечения, инкрустированных в поддиванном пространстве, Сергей ничего не видел и мог только догадываться, что происходит за спинками чужих диванов. Лишь изредка замечая всполохи неразличимых движений, проявляющихся в тусклом свете невнятным шумом. Хотя, в действительности, назвать это шумом было нельзя. Пары, чавкая целовались, почти беззвучно шептались и иногда довольно громко и гортанно хохотали. Но Сергею они не мешали. Он был занят ходом собственных мыслей:
