Еще одним местом непременного пребывания Могилевского были дорогие ночные клубы: чаще всего — «Золотая игуана»; реже — «Neon» и «Пирамида».
— Желаете еще что-нибудь? — спросила услужливая официантка, прервав воспоминания Сергея.
— Нет, спасибо. Мне уже пора, — произнес Сергей. Расплатился и вышел на улицу.
Сергей сидел за рабочим столом, уперев голову руками. Смотрел на стену перед собой. Смотрел на фотографию, висящую на стене кабинета, с которой на него с какой-то суровой серьезностью и несгибаемой целеустремленностью смотрел губернатор области — Пухов Станислав Владиленович. Левая рука его лежала поверх рабочего блокнота, но со стороны, казалось, будто он прижимал ускользающий блокнот к столу силой. В правой руке он сжимал перьевую ручку с таким остервенением, словно это была и не ручка вовсе, а колющее оружие — что-то вроде пики или штыка. А в выражении лица Пухова — читалась бескомпромиссная готовность отразить любую атаку, тем более что отступать было явно некуда — за его сутуловатой спиной, вроде как развивались — государственный и губернский флаги.
Первая ассоциация пришедшая Сергею на ум, глядя на Пухова, была связана со знаменитой фотографией советского военного фотографа времен Великой Отечественной войны — Макса Альперта, сделавшего снимок младшего политрука Еременко. Фотографии, более известной во всем мире под названием «Комбат». Фотография политрука 220-го стрелкового полка 4-й стрелковой дивизии сделанной за секунду до его смерти, поднимающего роту в атаку, вскинувшего над головой руку с пистолетом «ТТ» и застывшего в призывном кличе «Ура!», глядящего назад на только что освобожденную отвоеванную землю, где за бровкой березово-соснового леса и безымянной речушкой ему виделась Великая Москва, на фоне которой поднималась широкогрудая краснознаменная пехота. А через мгновение, впереди, его будет ждать некрасивая серо-угасающая смерть.
Сергей не помнил точно — где он ее видел впервые. Возможно, в учебнике истории старших классов, но точно был уверен, что видел ее каждый год на 9 мая по телевизору. Увидев ее однажды, та врезалась в память уже навсегда. Это был очень сильный образ, выражающий мощнейшую энергию, непередаваемую эмоцию и порыв.
Вторая ассоциация — была не менее красочна, нежели первая, но гораздо современней, и представлялась в виде все того же остервенелого вида губернатора, в кабинет которого рвутся сотрудники федеральной службы безопасности и службы по противодействию коррупции. На лице губернатора написано: «Врешь, сука!.. Не возьмешь!»
Тут же переведя взгляд на фотографию, висящую немного выше, под потолком, Сергей вгляделся в довольно удовлетворенное лицо Президента России Владимира Владимировича Путина. Тот сидел тоже за тяжелым столом, широко расставив руки, как бы упираясь в дубовую лакированную поверхность, от чего на правом оголившемся запястье были видны увесистые, но между тем элегантные наручные часы из жёлтого золота — модель швейцарской фирмы «Patek Philippe Perpetual Calendar». Перед ним стояла красивая чайная пара из белого фарфора, расписанного золотистыми и сиреневыми ветвями узоров, и деревянная стойка из ценных пород древесины с двумя микрофонами, за которой на блокноте для черновых записей лежала такая же, как у Пухова перьевая ручка. Президент, чье изображение в аспекте исторически зафиксированного времени стало мировым российским брендом, был как всегда невозмутим и спокоен, душевно улыбался, вероятно, отвечая на заданный из народа риторический вопрос: кому на Руси жить хорошо? На раскрытой странице рабочего блокнота виднелись какие-то записи и изображение «веселого смайлика» — лучший способ выразить свои эмоции!
Позади Президента был какой-то расплывшийся светлый фон — абсолютно не вызывающий какого-либо ассоциативного видеоряда, от чего фотография казалась светлой и радужной; и никаких развивающихся победоносных стягов.
Фотографии разительно отличалась друг от друга — хотя бы по исходящей от них энергетике. И если Сергею приятно и легко было смотреть на одну фотографию, то на другую — смотреть не хотелось совсем.
Вопрос о том, зачем на стене висел портрет президента, в целом, Сергею был вполне объясним и понятен — портрет вождя у нас такой же символ власти как герб и флаг. Заходишь в кабинет чиновника, видишь — портрет президента, герб и флаг государства, понимаешь, что здесь — территория власти. Точно так же, как заходишь в церковь, видишь — кресты, иконы, кадило; понимаешь, что здесь территория Бога.
Вопрос о том, зачем в кабинетах портреты прочих действующих надменных и чванных бонз — увековечить память «великого и ужасного» деятеля при жизни, или для показного низкопоклонства и жополизма, было не вполне понятно.
