Телис подумал о посольстве, которое только что отправил в Кротон, и глубоко вздохнул. На его совести было уже достаточно смертей, он считал их неизбежными, но ему не нравилось наблюдать, как умирают другие люди. Он надеялся, что Совет Кротона поведет себя разумно и выдаст бежавших аристократов.
Ему не хотелось развязывать еще одну резню, но он пойдет на все, если ему не оставят выбора.
Пифагор дожидался, когда гласные примут решение. Выпрямившись во весь рост, он казался настоящим вождем. Протянув левую руку, придерживал за край свою льняную тунику, такую же белую, как и густые волосы. Взгляд его золотистых глаз перебегал по залу: он пытался угадать, что же произойдет.
Посольство мятежников-сибаритов прибыло два часа назад. Гласные позволили возглавившему его человеку по имени Исандр выступить перед Советом. Речь была ясной и убедительной: в течение двенадцати часов кротонцы обязаны выдать мятежникам всех сибаритских аристократов, в противном случае их ожидают последствия.
Немного помолчав, Исандр добавил:
— Вы уже знаете численность нашей армии, особенно конницы.
Действительно, они знали размеры вражеской армии и понимали, насколько опасна сибаритская конница. Вот почему, когда после отъезда посольства Пифагор обратился к заседающим с краткой, но пылкой речью, он не был уверен, что ему удалось их убедить. Он не сомневался, что Триста проголосуют в защиту беженцев. «Конфликт разгорится, если Совет Тысячи в большинстве своем проголосует против», — размышлял он. Согласно иерархии, голоса Трехсот были весомее Совета Тысячи, и Триста могут принять решение самостоятельно, но на сей раз это сомнительный выход. Если в таком непростом вопросе Пифагор останется в меньшинстве, это приведет к правительственному кризису, который сильно затруднит способность Кротона действовать в это ужасающе ответственное время.
Перед голосованием Совету дали тридцать минут, чтобы каждый мог хорошенько все обдумать. Как обычно, члены толпились группами возле скамей. Время от времени кто-нибудь перемещался из одной группы в другую, делясь новостями. Традиционно самой обширной группой был Совет Трехсот. Однако в последние недели сторонники Килона стали еще более многочисленными. Сейчас они составляли почти четыреста человек.
На раздумья оставалось всего пять минут. Ропот голосов становился все громче. Пифагор уже ничего не мог сделать, лишь дождаться результатов голосования.
«Я был слишком рассеян в последние дни, — упрекнул он себя. — Надеюсь, это не повлияет на голосование».
Открытие иррациональных чисел все десять дней держало его в состоянии глубокого стресса. Существование в природе явлений, которые не могли быть выражены отношениями между целыми числами, стало слишком сильным ударом по его учению. Уверенность в своих знаниях, в своем методе поиска, а следовательно, и в себе самом безнадежно пошатнулась. Он осознавал свою огромную ответственность. Основы его математики были подорваны; возможно, пришла пора снести старое здание и попытаться построить из обломков новое, более прочное.
«Я уже не смогу этого делать, — понимал Пифагор, — но я должен вдохновить других».
Подготовить пифагорейцев к грядущим переменам. Попытаться пересмотреть математику, переосмыслить старые представления об астрономии и музыке, научиться видеть иначе и, главное, смириться с несостоятельностью устоявшейся системы. Но ведь его учение гораздо шире. У них имеются собственные знания о человеческом теле и духе, свои правила внутренней дисциплины и поведения в общине, возвышавшие земную жизнь и приводившие человека к успешному перерождению в цикле реинкарнации. Через шесть дней он встретится у Милона с наиболее значимыми членами братства. Он создаст синклит преемников, который будет отвечать за переосмысление и реорганизацию всей общинной жизни, постарается передать этим людям энергию, которой ему самому с некоторых пор отчаянно недоставало, и тогда…
— Не выдать сибаритам их аристократов означает самоубийство! — крикнул кто-то.
Пифагор очнулся от размышлений и увидел две небольшие яростно спорящие группы.
— Наоборот, самоубийством будет их выдать! — ответил другой голос.
Пифагор не вмешивался. Такие дискуссии были обычным явлением во время дебатов. К тому же время вышло: пора было голосовать.
Старец Гиперион, отец Клеоменида, вышел вперед как представитель Совета Трехсот. Учитывая иерархическое превосходство, Триста голосовали в первую очередь. Он сделал пару шагов, остановился возле мозаики с изображением Геракла и заявил усталым, но решительным голосом:
— Все Триста проголосовали за предоставление убежища.
Больше ничего не добавив, он вернулся на свою скамью. Реакции на его слова не последовало.
Теперь настала очередь остальных. Одна из причин того, что Триста голосовали первыми, заключалась в том, чтобы повлиять на остальных семьсот; однако Пифагор знал, что в столь важном деле, когда на карту поставлена жизнь самих гласных, на подобное влияние рассчитывать не стоило.
