Настроение паршивое, вынуждена была признаться Валентина. Чем успешнее шли ее дела, тем больше она чувствовала, что все пути ведут в тупик. Этого не было, когда она тщательно разрабатывала план, делала первые шаги. Сейчас появилась неуверенность, глодало чувство вины перед пленником. И, пожалуй, самое главное, что проявлялось с каждой минутой: что она станет делать, когда докажет Михайлову, что Свету убил не Илья? Конечно, она постарается, чтобы преступники понесли наказание — неважно, попадут ли они под суд или она сумеет разобраться с ними по-своему, — но это вторая часть, грубо говоря, внеплановая. Но что будет с ней? Скрываться она не собиралась, но ее так и так найдут — через месяц, год, два.
Выход должен быть, засыпая подумала женщина. Думать, сонно приказала она себе. Думать…
И уснула.
Максим тоже не мог долго уснуть. С одной стороны, его успокоили слова судьи о том, что она его отпустит, а с другой — его прельщал другой вариант: самому выбраться из плена и появиться перед отцом с геройским видом.
Размышляя над этим, Максим забывал о жалости к судье, не помнил о ее покойном сыне, не вспоминал о незнакомой девочке, зверски замученной кем-то из бригады. А сама судья в это время представлялась, как в первые минуты, сумасшедшей.
Убежать из дома было легче, чем из погреба. Можно было, соблюдая величайшую осторожность, встать и, придерживая спинку кровати, на которой были замкнуты наручники, освободить из пазов каркас панцирной сетки — сначала с одной стороны, затем с другой. Потом броситься на судью и ударить ее спинкой кровати.
Он дождался ровного дыхания женщины и встал. Простоял так долго, до боли в висках вслушиваясь.
По-видимому, двери были открыты, отчетливо прослушивалось убаюкивающее пение кузнечиков, с водоема — вероятно, находившегося не так далеко от дома, раздавались ворчливые голоса лягушек; словно перекликаясь, изредка давали о себе знать собаки; под слабым напором ветра шумела листва. Воздух был насыщен неповторимым запахом деревни: духом домашней скотины и навозом, ароматом разнотравья с поля, к которому примешалось благоуханье цветов из палисадника.
Максим загнул край матраса, наступил ногой на шарнир ножки и, затаив дыхание, осторожно потянул сетку вверх.
Во дворе, скорее всего у сарая, вдруг раздался, перекрывая спокойный фон, кошачий визг, ему вторил другой: коты-соперники сошлись на очередной поединок.
Спина пленника вмиг покрылась холодным потом: быстро он не мог опустить каркас, иначе наделает шума, а опускать осторожно не хватало времени: в своей кровати завозилась хозяйка и, как показалось парню, вставала — словно ведьма из «Вия». Последствия могли быть самыми плачевными, в следующий раз его надолго прикуют к трубе, и пропадет шанс проявить себя героем.
Он застыл на месте. Пока слушал возню, с неудовольствием думал о том, что мог бы поступить по-геройски раньше, когда самолично освободился от оков, — что ему стоило броситься на судью, сбить ее с ног, отключить хорошим ударом… Но струсил: судья была настроена решительно, глаза смотрели холодно, пистолет в ее руке не дрожал. Осталось только гадать, выстрелит она или нет.
А сейчас, проклиная беспокойных котов, закативших жуткий концерт, он не смел шелохнуться. Чувствуя, что соперники, выбравшие местом турнира двор, разойдутся не скоро, а их крики так и так делали сон Валентины беспокойным, Максим осторожно опустил на место каркас. Практически он ничего не сделал, но зато убедился, что сетка свободно подвигается в пазах. Во всяком случае, в одном.
Поправив матрас, он решил, что наутро будет на свободе. Как только судья утром выйдет из дома, за считанные секунды он сумеет освободиться и встретит ее должным образом. Он опасался только одного — чтобы не проспать тот момент, когда проснется Валентина. Стало быть, ему предстоит бессонная ночь. Взбодренный, Максим поднял подушку повыше, устроившись в положении полулежа.
Этот план мог сработать только сегодня, в отсутствие помощника судьи, до этого он всегда ночевал в доме, расположившись на кухне.
Только бы он не появился до пробуждения судьи, забеспокоился Максим, тогда весь план рухнет.
Этот день не принес ничего хорошего — кроме видеокассеты. Курлычкин общался только с Сипягиным и личным водителем. Прежде чем отправить пленку специалистам, главный «киевлянин» «разобрал» видеоматериал с верным другом. Первым делом Курлычкин спросил:
— Не разберу, чего он жрет.
Любитель острых блюд, Сипягин определился моментально. Он частенько наведывался в ресторан корейской кухни, ел рыбный или мясной хе и другие салаты, кукси, приготовленное из собачьего мяса.
— Это морковь, — сообщил он, вглядевшись в экран телевизора. — Я постоянно у корейцев покупаю острую морковь.
— У корейцев? — сморщился Курлычкин. — Только этого не хватало.
— Да, — подтвердил Сипягин.
