Ждать всегда нелегко, вдвойне нелегко, когда душа не на месте и денег в обрез. Малявина теперь не интересовали люди, сам город, солнце или дождь, ему хотелось лишь одного – скорее покончить с этой маетой раз и навсегда, и он вычеркивал с радостью каждый прожитый день из оставшихся десяти, словно это были не его дни, а чужие, заемные, и каждый вечер, как скряга, пересчитывал деньги, а потом укорял себя, но изменить ничего не мог: пачка дешевых сигарет, газеты, рубль за ночевку в комнате отдыха на вокзале, один раз в день горячий обед – ничего лишнего, а все одно уходило пять-шесть рублей. Поэтому девятого июня ему пришлось взять пять рублей из заначки, отложенной на билет до Уфы, чтобы сходить в баню и привести в порядок себя и одежду – от ботинок до воротника рубашки.
Десятого июня к обеду Малявин уяснил, что его беззастенчиво обманывают. Никто в Шаабянском нарсуде не знал, почему отменили заседание.
– Как они могли назначать судебное разбирательство, если я дело твое в глаза не видел?! – удивлялся и негодовал приятный, улыбчивый помощник прокурора на транспорте. И твердо обещал разобраться.
На следующий день все повторилось, его снова ругали, виноватили за бестолковость, а он никак не мог понять, чем провинился перед ними, униженно оправдывался, уговаривал помочь.
Блондинка Мэрико не смогла отыскать его дело, а может быть, не очень хотела. Она выговорила раздраженно:
– Заморочил нам голову, не числится твоего дела за нами…
– А как же повестка? Здесь написано: в Шаабянском!.. Здесь написано!..
Малявин закричал, стуча ладонью по столешнице: «Написано!» И стал ругать всяко нарсуд, город Ереван и всю страну.
Рослый мужчина в костюме-тройке, проходивший мимо, цепко поймал за локоть и потащил Малявина по коридору, затем втолкнул в кабинет и швырнул на длинную вереницу полумягких стульев.
– Что ти позволяешь? Хулиган! Пятнадцать суток надо, да? Хочешь? – выговаривал он, надвигаясь горой вместе со своей ухоженностью и запахом дорогого одеколона.
Малявин, угнув голову, забубнил про суд. Показал повестку.
– Не может быть! – сказал тот, снижая тон и ярость свою. В нем ощущался большой начальник.
Он лишь нажал кнопку звонка, и забегали женщины, неприступная Мэрико вскоре объясняла торопливо и подобострастно что-то по-армянски, кивая на Малявина. А судейский начальник что-то выговаривал, хмурился, морщил лоб. Потом полистал папку с бумагами с небрежным: ну, так я и знал. Сказал озабоченно:
– Ошибка вышла. Надо ехать домой и ждать тебе официального вызова.
Сказал так, будто речь шла о поездке в Эчмиадзин на экскурсию.
– Но я работу бросил!..
– Я тебе сказал, бывают ошибки. Тут у нас тысячи дел. Тысячи! А ты не узнал, кому поручено его вести, не нанял адвоката. Морочишь голову себе и нам.
– Когда же теперь? – спросил Малявин обреченно.
– Сказать не могу, не уговаривай. Июнь весь расписан. Теперь только в июле… Отпуска, понимаешь ли, людей не хватает, – закончил он решительно и ожег взглядом, будто намеревался добавить: «Разве на вас, мерзавцев, судей напасешься?»
У него смелости не осталось, чтобы по-настоящему рассердиться на страшную канитель, и он пошел, сморщив лицо, едва сдерживая подступившие слезы. Пошел длинным коридором, затем по лестнице на первый этаж, где приостановился, соображая: что делать дальше?..
У окна на казенной скамье сидела пожилая женщина в черном платье и черном платке. Иван видел ее в канцелярии, когда спорил с секретарем. Женщина сидела, устало горбя спину и сложив на коленях руки. Ему показалось, что смотрит она доброжелательно, будто хочет о чем-то спросить. Почему приостановился, спросил:
– У вас тоже дело затерялось?
– Нет. Из дела пропала бумага… Свидетельство о смерти мужа.
Он стоял молча и почему-то не уходил со смутным предощущением какой-то разгадки.
– Приезжий?.. Говоришь, из Уфы? И что за дело у тебя к ним? – спросила она без затей, с недосказанным сочувствием, которого стоит каждый попавший сюда впервые.
Малявин коротко пожалился, что обманули, когда приезжал в командировку, а теперь прислали повестку и снова…
– И ты денег не дал секретарю, да?
– А сколько надо?
– Сколько не жалко. Я давала ей двадцать. – Женщина едва приметно искривила губы в усмешке, которую относила к себе самой, что ведь дожилась!..
Малявина словно ожгло: «Всех-то делов!» Он зачертыхался, заохал и плюхнулся на скамью.
– Сколько лет тебе?.. Двадцать три? – удивилась женщина. – Как моему Сашико… Я думала, тебе меньше.
Последние ночи Малявин спал на лавке в воинском зале ожидания вместе с призывниками, потому что денег осталось только на билет до Куйбышева. И теперь простенький ужин, чистые простыни и даже запахи летней кухоньки, где ему постелила эта совсем вроде бы незнакомая армянка, стоили многого.
Разбудила она – семи не было. Принесла завтрак: сыр, жаренный с яйцами, лаваш, стакан мацони, что ели они каждое утро. Обыденно, как спрашивала до этого: «Где ночуешь?» – спросила:
– Денег на билет у тебя, Вано, хватит?
