– Она звонила, сказала, что задержится еще на пару дней.
Сквозь тягучий утренний сон с провалами, взлетами и парениями над землей Иван ощущал великую радость, горячий ток крови и худенькое девичье тело, которое хотелось прижать к себе и баюкать, баюкать на своих необычайно возмужалых руках. Тихая спокойная радость прижилась в нем оттого, что переневолил себя в последний момент, отстранился, шепча: «Чуть позже… Потом». Чем обидел ее в первый миг до слез, решившуюся на страдание, на боль, лишь бы это, тайное и такое пьянящее, продолжалось как можно дольше…
Сон качал, баюкал его неизлитую нежность, восторг и обильную чувственность, какая возможна в двадцать лет. Тревога возникла разом. Он различил тихие шаги и безошибочно угадал, что это крадется Жаба, но лишь выдернул из-под Лизы руку, а другой натянул на себя пододеяльник, не открывая глаз, словно это могло спасти.
В рывке было столько злой силы, что пододеяльник затрещал по швам. Следом Иван оказался на полу. Это длилось несколько секунд, и он отчетливо представил со стороны свое худосочное голое тело на голом красном полу, и как эта дородная женщина в строгом костюме перешагивает через него, что стало навсегда неотвязным кошмаром. В те секунды нагота парализовала.
Жанна Абросимовна, не мешкая, сгребла в охапку одежду и вышла в прихожую. Номер райотдела милиции значился прямо на перекидном календаре, и она сразу вбила дежурному:
– Тут парень задержан. Пролез в квартиру, пытался изнасиловать дочь! Срочно приезжайте!
Завернувшись в разорванный пододеяльник, Иван выскочил в прихожую, когда она уже диктовала домашний адрес, чтобы нырнуть мимо нее в туалет, куда со сна хотелось нестерпимо, но Жанна Абросимовна, не отрывая трубки от уха, толкнула к стене с криком:
– Не сметь в моем доме! На парашу будешь ходить! На парашу…
Иван больно ударился затылком, но сквозь обиду просквозила здравая мысль, что в рукопашной схватке Жаба непобедима.
– Ладно, отдайте одежду.
– А это видел? – Жанна Абросимовна выбросила вперед кулак – о господи! – изображавший обыкновенную фигу, что слегка приободрило его.
– Мама, что ты делаешь? Мама! – закричала выбежавшая из комнаты Лиза.
– Маа-алчать, тварь такая! На веревке буду держать…
– Вот и хорошо. Будет чем удавиться.
Лиза выговорила это спокойно и так решительно, что обескуражила Жанну Абросимовну, умышленно разжигавшую злой скандал к приезду милиции.
– Ты свихнулась!.. – ахнула Жанна Абросимовна и развернулась на стуле к ней лицом.
Иван в два прыжка проскочил прихожую так стремительно, что женщина отпрянула, загораживаясь руками. Удачно отщелкнул замок, успел что-то хапнуть с вешалки и в чем мама родила выскочил на лестничную площадку. Босой, в майорской шинели с развевающимися полами, он выбежал из подъезда до приезда милиции. Со страху несся, не разбирая дороги, напрямик, пока не уперся в дощатый забор. Тут остановился, огляделся по сторонам. Облегчил страдание, оросил травку и только теперь начал приходить в себя, додумывать, что обвинят еще и в воровстве шинели, первый встречный милиционер отведет в КПЗ.
В глубине двора увидел серый дот бойлерной с бойницами окон из стеклоблоков. У входа стояли два затерханных мужика, и Малявин решил, что это сантехники, значит, не продадут. Подошел к ним, простецки поздоровался, спросил, кивком показав на дверь:
– Там кто есть?
– Ага, седня Степка заступил, – ответил рослый мужик в синей спецовочной робе с застывшим на лице изумлением.
– Откель ты сдернул? – спросил второй, в пиджаке, надетом поверх майки. Он вонзил пальцы в густую щетину и пошкрябал напористо, с удовольствием.
Иван ничего не ответил, лишь глянул настороженно и прошел в бойлерную. Степка – тщедушный испитой мужичок с оловянными глазами – регулировал подачу воды, когда он вошел. Без обиняков, напрямую Иван объяснил ситуацию, и мужик отнесся с пониманием. Принес спецовочные штаны и грязно-серую рубашку с разорванным рукавом. Рукава можно подвернуть, это не беда, главное, штаны пришлись впору. С обувкой хуже, ничего на сорок четвертый размер не нашлось. Степка вытащил откуда-то старые валенки, покрутил их в руках, хотел предложить, но потом вспомнил, что на дворе июль.
– Может, эти? – смущенно спросил он и подал глубокие калоши из великанского комплекта химзащиты.
Калоши пришлось подвязывать веревками.
– Я потом приду за шинелью. С меня пузырь, – пообещал Иван легко, непринужденно, потому что страх отпустил и стало полегче.
У выхода его поджидали теперь три мужичка. Тот, что в спецовке, подмигнул заговорщицки, спросил:
– Как ты ушел от мужа? Через окно?
– Не-е, он, видно, моль изображал – в шкафу прятался.
И они забулькали, захрипели, давясь смехом.
– Глянь, калоши как… как… кие!
Да! Калоши были на слона. Иван привередливо оглядывал на свету себя со всех сторон, прикидывая, как бы не угодить в бомжатник.
Рослый кивком показал на парня, пробасил:
– Плесни ему от нервного стресса.
Разливальщик, подавая стакан, налитый расчетливо на палец выше середины, произнес веско: «Портвейн три семерки», – как говорят о породистой лошади.
