Теперь уже Толян с труднопроизносимой кличкой Клептоман, и Леня Сундуков, и Шейх – все понимали: надо было дать денег прорабу, занарядить второй объект для подстраховки… А они взялись бастовать, обивать пороги в райцентре и жаловаться. Полмесяца провалялись в бараке, протухая и пьянствуя от безделья, пока совсем не кончились деньги. Осталось их вместе с Шейхом пять человек, а денег не только на обратную дорогу, на курево не осталось. Тут-то и наехал на них Рамазан, в светлом костюме, при галстуке, этакий красавец мужчина, прямо комсомольский вожак или лектор общества «Знание».
– По штуке в прошлом году заплатил мужикам за шесть месяцев. Он и нас нае… горит, – сказал Леня тихо, спокойно, словно не о нем самом шла речь. Он всегда говорил мало.
– Что делать – рабы! – откликнулся Толян и вновь принялся ругать рамазановскую шайку.
– Бунт надо поднять, и баста! – сказал Малявин решительно, осмелев после выпитого вина.
– С кем?.. Нас пятеро, ты шестой, – прикинул Толян. – Остальные – пьянь да рвань. Разве что двое оренбуржцев? Да волгоградский мужик Нефедов… Так и то мало.
Но засвербило, припекло. Стали прикидывать, что можно придумать, и не заметили, как допили третью бутылку, которую хотели оставить землякам: Шейху, Семену-Политику и башкирцу Шурке-Шурухану.
Непроглядно темны казахстанские ночи.
Покурить, пошептаться теперь выходили из барака на улицу, потому что постукивал бугру кто-то из залетных бичей. Девять человек были готовы идти в побег хоть завтра, но далеко ли уйдешь без денег, без документов? Идти к начальству, в милицию – бесполезно, Рамазан с ними не первый год водку пьет.
Вот тогда и пошло-поехало от тоски и беспросветности – «раб клейменый советский». Малявин слышал рассказы про рабство проклятое казахстанское и каждый раз вскидывался с укоризненным: «Да что ж они, пентюхи такие! Да им бы!..» Теперь сам придумывал разные варианты, с азартом объяснял, а мужики вместе с Шейхом беспощадно доказывали, что ни фига не выйдет и уверенно заканчивали: «Изобьют! Пойдешь жаловаться – тебя же оболгут, что, мол, поймали на воровстве. Такое случалось не раз».
По ночам Малявину снился побег. Как он бежит, задыхаясь по степи, а сзади свет фар, и некуда спрятаться: ровная, будто стол, степь во все концы. В другой раз он бежал по шпалам за уходящим поездом, и не хватало самой малости, чтобы уцепиться за поручень. Но вот уцепился, вот влез, а в тамбуре стоит Рамазан…
В тот злополучный день он прокручивал разные варианты похищения документов и так увлекся, что не заметил подошедшего Тимура.
– Какого сачкуешь… такой?! Без раствору все встали! – заорал тот прямо в лицо и глянул в упор своими желтыми ястребиными глазами.
Малявин аж откинулся назад от испуга и принялся часто-часто шуровать совковой лопатой, набрасывая в открытый зев бетономешалки песок. Сердце частило. Ему показалось, точнее, он угадал подсознательно, что Тимур дознался о заговоре.
Обычно погонялы не ужинали в столовой, а лишь приводили звенья и расплачивались за всех разом, после чего шли в свой домик, где дежурный работяга им варил мясо, а не то звеньевой Ахмет готовил бараний плов. Но в этот раз Тимур не ушел, остался сидеть за пустым столом.
– На правеж поведет, – шепнул Малявин Шейху. – Предупреди мужиков, чтоб молчали, если трясти начнут.
Очень хотелось занести грязные тарелки в посудомойку и рвануть через черный ход в степь, а там – будь что будет. Едва пересилил нервный озноб и Тимуру, когда он подозвал, испуга своего не показал.
– Что же, Ванек, не заходишь? – начал Рамазан спокойно, с улыбочкой. – Я тебе деньги приготовил, как ты просил. Вот они. Бери! – Он кинул на стол стопку червонцев и откинулся на спинку стула.
Не ожидал он такого. Сделал пару шагов к столу, за которым сидел Тимур, а рядом на кровати – Боря-Босяк, добродушный с виду бугай, отбывший лагерный срок за поножовщину. Протянул руки, чтобы сгрести деньги, но Тимур кулаком ударил по кисти.
– Ты сначала скажи, что задумал с Шейхом?.. Кто еще с вами?
– Да ты сам знаешь, – ответил Иван с наигранной простотой. Попытался улыбнуться. – Так что отпустите по-доброму, мы ничего не просим. Только паспорта.
– Кто это «мы»? – спросил Рамазан.
– Я и Ринат Шайхутдинов. Отпусти. Тебе, Володя, будет спокойнее. – Его не перебивали, и он, осмелев, попросил жалобно: – Верни паспорта… И хоть по полсотни на каждого.
– А это видел? – Рамазан изобразил руками хамский жест и хохотнул горлом, словно ворон перед ненастьем. – Ахмет, топай сюда. – Через приоткрытую дверь Малявин увидел вторую комнату, стол, заставленный едой, посудой, рядом – Реваза. Поговаривали, что он был чуть ли не чемпионом России по вольной борьбе. Реваз просунул в дверь голову, крикнул:
– Ахметка мыться пошел!
– Тогда, Боря, ты начинай, – приказал Рамазан с улыбкой, будто речь шла о веселой игре.
Боря-Босяк поднялся, вразвалку двинулся, как трактор. Малявин попятился к стене, в угол. Здоровенный, угрюмовато-сосредоточенный, Боря надвигался неотвратимо…
Сбил на пол и стал молотить ногами. Сквозь боль Малявин разобрал крик: «Завязали, мужики! Мокрухи не надо».
