Когда вернулся с деньгами и водкой, все валялись в сарае, словно подстреленные одной автоматной очередью. Зашла Наталья, оглядела строителей социалистического рая, ничего не сказала, не спросила, она слышала спор и крики через перегородку.
Малявин налил водки ей и себе. Выпили молча. Она зажевала хлебом, брезгливо оглядывая загаженный стол.
– Пойдем на нашу половину? Поесть соберу…
– Нет! – ответил он и тут же, испугавшись, что подумает как-то не так, начал сглаживать тон, чего делать вовсе не следовало.
– Дурак ты! Я разве не могу позвать просто… просто поболтать, покормить, да?
Смутился, потому что действительно подумал плохо, сам же и подставился, совершенно не умея понять ее. Чтобы прорваться сквозь возникшую отчужденность, он сказал, что закрыл наряды за сентябрь и чистоганом у каждого выйдет рублей по пятьсот. Но и это не обрадовало, она покивала, сказала: «Хоть бы получить на этой неделе», – и взялась будить Рината, а когда растолкала, то молча, по-прежнему отводя глаза, потащила на свою половину сарая.
На следующий день Малявину удалось получить сентябрьский заработок и он уезжал, сдав оставшиеся деньги, что лежали на книжке, документы, расписки Ринату. Уезжал с крутой обидой. Он не мог их понять, как, наверное, не понимали крестьян залетные комиссары, разные «тысячники», кричавшие: «Мы добра вам желаем!» Малявин любил повторять подслушанное где-то, что только в стране дураков оценивают людей не по уму, а по количеству съеденных макарон. И не предполагал, что двадцать три и тридцать три года разделяют не десять календарных лет. Тут иное. Шестимесячный щенок овчарки больше и сильнее иной дворняжки, но это щенок. В двадцать с небольшим горит в крови юношеский максимализм, потенция, мощное: я все могу, стоит захотеть! И прет наружу дуроломная сила, а настоящая мужская сила прибывает после тридцати. Зато убывает резвость. И похмелье от водки, как и от самой перекрученной жизни, все угарней, все гаже. Тем паче когда перевалит за сорок…
Они решили сделать общие деревянные нары, а Малявин притащил бросовую панцирную сетку и поставил на чурбаки. Он вечерами читал «Курс теоретической механики» как увлекательный детектив и вычерчивал на бумажках разные схемы, а они резались в карты и кричали: смотри, мол, свихнешься от своих учебников! Мужики торопились хватануть по стакану водки, а он осаживал их, старался аккуратно нарезать колбасу, хлеб. Они бурчали:
– Чего возишься, можно и так отломить.
– Мудришь ты все, – чаще других укорял Шурухан.
Когда прощались, он зла, похоже, не таил, улыбался, тискал руку, и все же выговорил:
– Молодой ты, Ваня, еще, необломанный.
Ленька Сундуков, как бы согласный с ним, молча пожал руку.
Ринат, страдальчески морщась, пытался уговаривать:
– А то плюнь! Оставайся, Иван. И Семен, я знаю, не против, просто у него характер дурной.
– Чего ты уговариваешь? Пусть катит, – подала неожиданно голос стоявшая сбоку Наталья, это прозвучало совсем неожиданно.
– Не лезь в разговор! – гаркнул Ринат, обычно тихий, добродушный. – Деньги за дом, Ваня, тебе вышлем, как адресок пришлешь. Ты не боись.
– Да я-то не боюсь. Аккорд жаль, две с половиной тысячи теряем.
Обнялись, оба долговязые, поджарые, с резко очерченными скулами, только Ринат покрупней, мужиковатей.
Семен пришел к остановке, но сидел отдельно. Под левым глазом у него расцветал багрово-сиреневый синяк, подмазанный из Наташкиной пудреницы. Малявин все поглядывал, надеялся встретиться взглядом, чтобы подойти и сказать: «Брось, Семен! Не держи зла». Но Семен-Политик старательно смотрел мимо.
Вместе с Малявиным уезжал домой в Уфу Толян-Клептоман, который много говорил, скалился, похохатывал, похожий на балалаечника. Им предстояло ехать вместе до Аркалыка, и там, пока будут ждать поезд, он вытащит у Малявина из сумки трико и электробритву – на долгую память, как бы оправдывая свою странную кличку. Но это будет позже…
А когда уселись в автобус, Малявин долго смотрел на Наталью, на четверых парней, оставшихся от семнадцати, что приехали в начале апреля в Тургай за длинным казахстанским рублем. Оглядел вереницу одинаковых домиков, среди которых выделялся лишь большой директорский дом с синими железными воротами, типовой магазин, столовую, клуб. И даже кладбище с мазарами из силикатного кирпича и полумесяцами из нержавейки казалось ему типовым, стандартным, как и вся здешняя жизнь, кем-то властно подогнанная под один шаблон.
За пыльной завесой едва виден «Радушный»… Он думал, что прощается с ним навсегда. Нет, во снах он не раз будет летать в сизом прокаленном мареве над степью и встречаться с Семеном, Ринатом, Шуруханом, и еще не раз будет угощать его курицей Рамазан, а потом бить вместе с Борей-Босяком жестоко и беспощадно…
