Но ему не было хорошо. Каждое движение отзывалось чмоканьем, хлюпаньем, будто брел по грязной дороге. Тела покрылись потом, стали скользкими, ко всему Нинка издавала гортанные крики-стоны и все сильнее, сильнее сжимала своими руками. Малявин был на полголовы выше, но ощущал себя пигмеем, особенно когда она с оханьем впилась пальцами в ягодицы, словно пыталась затолкать его внутрь себя вместе с носками, которых не успел снять. Как механический привод машины, утомительно долго отрабатывал он коньяк и богатую закуску, а когда обессилел, отвалился вбок, решив, что все кончилось, можно одеваться, она взгромоздилась сверху и начала раскачивать зад из стороны в сторону, елозить винтообразно, хотя у него огнем горели низ живота и бедра. Она вновь стонала и вскрикивала, а он пытался приподнять ее, оттолкнуть, но Нинка весила килограммов сто, а ее задницу едва удалось обхватить руками.
Полоса света неожиданно прошила комнату. В дверном проеме стояла Нинкина дочь.
– Ты опять кричишь, мама!
Малявин вывернулся из-под богатой Нинкиной плоти, нашарил одежду и, отвернувшись к стене, принялся торопливо одеваться. Когда поворотился, в дверном проеме никого не было – словно почудилось. Нинка лежала кулем, развалив могучие бедра, тело ее дергалось в конвульсиях, дышала она громко, надсадно. Заторопился мимо нее к двери.
Следом раздалось досадливое, хрипловатое:
– Там собака…
«Плевать!» – подумал Малявин и выскочил на крыльцо.
Крупный раскормленный пес местной породы, чем-то неуловимо похожий на Нинку, как бывают похожи нередко собаки на своих хозяев, вскинув лобастую голову, поднялся с земли. Хотел посюсюкать: «Песик, песик, не трогай меня, я хороший». Глянул по сторонам, нет ли лопаты или железяки какой, но пес, будто угадав это, рыкнул, обнажая крупные клыки, и в два размашистых скока перемахнул двор так напористо, что он едва успел заскочить на веранду.
Постоял, соображая, как поступить… Заметил, что Нинка стоит у окна в распахнутом халате. «Наверное, сучка, смеется. Ждет, что вернусь…» Схватил деревянную табуретку, повертел ее, подержал на весу за ножку и решил, что в самый раз. Постучал по двери. Пес зарычал и подошел вплотную. В приоткрытую дверь стал дразнить пса ногой, и он заработал когтистыми лапами, принялся толкать оскаленную пасть в щель. Когда голова просунулась, он придавил ее резко к косяку и ударил собаку табуреткой по морде. Тут же сам получил такую затрещину, что едва устоял на ногах. Увернулся от второго замаха, ящерицей скользнул в дверь мимо разъяренной Нинки, мимо визжащего пса и побежал прытко к калитке, не выпуская табуретку из рук.
На следующее утро Малявин не кричал оглушительно: «Рота, подъем!» Никого не тормошил, не уговаривал, лежал тихо-тихо, укрывшись с головой одеялом, а мужики, как ни странно, быстро собрались и к восьми подались на ремонт джалиловского дома. Малявин выждал немного, потом встал, старательно с мылом вымылся, облился из ведра холодной водой, но, даже переодевшись в чистое, все равно слышал едва различимый резкий мускусный запах. Долго лежал, приходил в себя и, если бы не запах, не распухшее ухо, принял вчерашнее за нелепый кошмар, какого в самом деле быть не может.
Перед обедом (хорошо, в баке остался бензин) завел рукояткой «газон» и поехал в балку к деревьям, где долго лежал на колкой траве, бездумно смотрел в сизое сентябрьское небо. Слегка придремал, и стало полегче, жизнь не казалась столь омерзительно гадкой. Он старался, а не мог понять похотливых, но очень расчетливых Татьян, любвеобильных Нинок, остервенелых от одиночества, желаний, несчастий, тяжкой работы, когда нет грузчиков и надо одной всю машину с продуктами разгрузить дотемна, а потом ворочать в магазине ящики с водкой, мылом, конфетами, ставить воду возле мешков с сахаром, устраивать пересортицу, хитрить, изворачиваться, лгать с тайной надеждой, что еще найдется мужик, которому нужна она, Нинка-стерва, могучая любвеобильная баба.
Не знал он настоящей страстной женской любви, без которой нельзя, что бы там ни говорили бездушные циники и великие «трахальщики»! А после очередного разочарования в женщине он смутно догадывался, что такое чудо случится с ним, а иначе теряется смысл существования на этой земле…
День выдался серый, с резким холодным ветром, напомнившим въявь, что осень в разгаре и зима непременно наступит. Малявин возвращался из Аксая, куда ездил третий день подряд в поисках шифера. Дорога прямая, ровная, так и помчался бы, чтобы замелькали телеграфные столбы, чтобы душа распрямилась от всей этой маеты, но, как ни жми на педаль, все одно быстрее пятидесяти «газон» не бежит. Рядом со свертком к совхозу «Большевик» стоял мужчина с коричневым кожаным чемоданом в ремнях, темно-синем плаще, похожем издали на сутану, так не вязавшуюся с обветренным, широкоскулым лицом. «Экая морда рязанская!» – подумал шутливо в первый миг.
– В «Радушный», говоришь?.. По пути. Садись, я сам частенько голосую.
– Спасибо, земляк. Больше часа торчу здесь.
– Не замерз?
– Ну что ты! У нас давно снег выпал. Морозит вовсю.
– Где это «у вас»?
