Иван Малявин замерзал насмерть в продувном холодном «пазике», потому что перехитрил сам себя, отправил вещи посылкой – чтоб с барахлом не таскаться. Ему хотелось выскочить из автобуса да прошуровать с километр, чтоб не замерзнуть окончательно, и он притопывал ногами, обутыми в легкие кожаные туфли, ступней почти не ощущал и мог лишь гадать, сколько часов трястись до Тынды. На географической карте эти двести километров от Транссиба до поселка Тындинский казались ничтожным пустячком, когда он определял свой маршрут от Аркалыка до Алдана, о котором не раз рассказывал отец. Он упомянул как-то об октябрьском снеге, морозах, но значения этому Иван, как и многому другому из того, что ненавязчиво проговаривал отец, тогда не придал. В Казахстане светило яркое солнце, в иные дни припекало по-летнему до двадцати градусов…
– Сколько ехать до Тынды? – спросил Малявин соседа и подшмыгнул носом.
– Еще часа два, не меньше, – ответил мужчина в штормовке и глянул пристально, как-то по-милицейски, разом подмечая, что парень одет не по сезону. – Что, инеем покрылся?
– Так ведь холодина! Не ожидал…
– Похоже, новоявленный бамовец, да? – Лицо мужчины в полумраке едва угадывалось, но Малявин усмешку в вопросе различил.
– Нет. Я в Якутию еду. Да вот дурака свалял, посоветовали почтой вещи отправить в Алдан до востребования.
Простодушное «дурака свалял» или что иное повлияло, но мужчина в штормовке выдернул из-под сиденья рюкзак и, покопавшись в нем, вытащил свитер, носки.
– Надевай, горе-путешественник! Корочки-то свои сними, ноги поставь прямо на рюкзак.
Петр Бортников, начальник геодезической партии, шумиху комсомольскую вокруг БАМа и самих комсомолят не признавал. Больше того, презирал. Он недавно рассорился вдрызг с новым начальником геологоразведки, который окончил партшколу, выучился грамотно писать рапортички, но путал нивелир с теодолитом. Девять полевых сезонов Петр Бортников отрабатывал различные варианты бамовской трассы, и каждый новый был труден грунтами с линзами плывунов или попадал в узкие долины, где нужно бить ложе в скальных грунтах, наталкивался на необъяснимые причуды рек вроде Олекмы и Чары. Он излазил участки западнее Тынды, знал с предельной дотошностью скверность здешних мест, где нужны не хороводы вокруг костра, а толковые спецы, истинные работники. А на лозунговый огонь мотыльками летели кто ни попадя, многие с простым, как три рубля, «заработать на машину», что повсюду не просто, а уж здесь, в Восточной Сибири, в устоявшейся неразберихе, тем паче. О чем он взялся рассказывать Малявину, спросившему про БАМ.
– Ни один путный работник в такое трам-па-ра-ра не поедет. Да их и не зовут.
– А я поехал бы.
– Ну, ты!.. Ты еще пацан. У тебя свербит. Тут много таких энтузиастов, не умеющих колышек грамотно затесать.
Малявину стыдно стало после таких слов Бортникова, будто впрямую к нему относилось.
– А я слыхал, что трассу бамовскую начали строить еще до войны? – решил он показать свою осведомленность.
– Нет, еще раньше. Первые изыскания на деньги сибирских купцов провели в 1908 году и наметили три варианта дороги в обход Станового нагорья до Нижнеангарска… А перед войной проложили участок Тындинский – Сковородино, вдоль него мы сейчас едем. Враги народа, кулаки и подкулачники отсыпали полотно и укладывали рельсы вручную. А это полмиллиона шпал, четыреста тысяч метров рельс и миллиарды!.. Миллиарды совковых лопат грунта, щебня. Эти работать умели. Если б их еще хорошо кормили… – Петр Бортников понизил голос до шепота. – Я прошел в числе первых по этому участку с нивелиром. Здесь в земле – тысячи нераскаянных русских душ?!
– И все цело?
– Нет. В сорок втором году уже иные «враги народа» сняли шпальные секции и перевезли их под Камышин. А ложе осталось. Местами, конечно, просело. Но ведь вручную и за один год, а ныне со всей техникой за четыре года не можем управиться. Но обязались японцам с первого января поставлять уголек из Беркакита.
– А где ж этот Беркакит?
– На границе с Якутией, ты мимо поедешь… Вот только на чем?
– На автобусе?
– Эх ты, якутянин новоявленный! Там билеты за неделю берут, а чтоб стоя ехать, бьются врукопашную похлеще, чем в Невере. Об гостинице в Тынде не помышляй. Глухо. Повезет, если завтра дальнорейсовики подберут, а то закочумаешь. Подумай, может, вернешься?
– Шутите, Петр?.. Как-нибудь доберусь, деньги у меня есть.
Только утром, простояв несколько часов на продувном пятачке у автовокзала, пытаясь поймать попутку, Малявин оценил гостеприимство и доброту Петра Бортникова, этого язвительного геодезиста, и поклялся не только выслать обратно старенький ватный бушлат, но и положить в посылку подарок, пусть совсем незатейливый, главное, чтоб от души.
Так и стоял бы Малявин до вечера у трассы, идущей на подъем в гору, да нашелся добрый человек, подсказал, чтоб шел он к столовой, где останавливаются дальнорейсовики.
