Он начал с Алданского изолятора временного содержания – ИВС, с этакой домашней тюрьмы, где надзирателей все кличут по именам, обеды приносят из ближайшей кафе-столовой «Ветерок». Арестованные – шоферня, старатели, промысловики, залетевшие на пьяном дебоше, поножовщине или женских кознях, якутские бичи женско-мужского пола. Реже – мелкие начальники, хапнувшие через край, и совсем редко рецидивисты. Камера не испугала. В армии отсидел больше двадцати суток на гарнизонной гауптвахте, где деревянные лежаки-вертолеты заносили с мороза ставили на холодный бетонный пол и ночевки получались веселые: то полежишь, то попрыгаешь. А здесь высокий дощатый настил, камера маленькая и поэтому тепло, сухо. Только воздух тяжелый, густой от табака, немытых человеческих тел и тоски, которая тоже имеет свой цвет и запах. Так же, как на гарнизонной «губе», здесь стояла параша – двухведерный бак, который самим надлежало выносить перед прогулкой. В подшлемнике, бушлате, теплых сапогах Ваня чувствовал себя не хуже, чем в передвижной электростанции, где в промывочный сезон ночевал иногда на деревянном топчане в гари и грохоте дизельного движка.
Вот только мозги дали сбой, потому что не ожидал, что арестуют и сунут в камеру. Раскис, когда захлопнулась за спиной железная дверь, разделив жизнь на две части. В этом не было наигрыша или позерства, такое ощущают все нормальные люди. Среди сотен людей, встречавшихся на этапах и в камерах, лишь азербайджанский мальчик Ильяс, ему едва исполнилось восемнадцать, старательно убеждал, что обрадовался, оказавшись в тюрьме. В родной Нахичевани крутые парни не брали в стаю, не принимали всерьез. За ограбление ларька ему присудили два года химии, а он обиделся и не раз говорил, что будет бегать с химии до тех пор, пока не отправят в лагерь. Другого способа стать сильным Ильяс не знал.
Худощавый, верткий, он несколько дней спал рядом с Малявиным на верхней шконке и был до отвращения искренен. Любил болтать о девках.
Малявину после десятка этапов девки не снились, снились кошмары. Мучили насекомые, у него прижились вши двух мастей – черные и белые, хотя почти каждый день раздевался донага на верхней шконке и старательно давил насекомых. Потом стирал нижнее белье холодной водой под раковиной, но вши, казалось, были неискоренимы, как и его болезненная тоска.
Ильяс постоянно кого-нибудь задирал, спорил, ввязывался со смехом во все тюремные злые игры-розыгрыши, спрашивал, какие принять таблетки, чтобы забалдеть. Он словно не понимал разницы между свободой и несвободой, этот странный мальчишка Ильяс. Раз ночью под большим секретом он признался Ване, что хочет стать вором: «Не тот, что в карман лазит, а большим Вором».
В те сентябрьские дни Ваня не мог по достоинству оценить неспешный ритм алданской тюрьмы, обозначенной изолятором временного содержания, потому как не с чем было сравнить. Он не оценил четвертину белого хлеба на завтрак, плов с кусочками сала, и даже нудил, что котлеты поедают дежурные. В этой простецкой тюрьме позволяли держать книги и ручку с бумагой. Артельщики в субботу принесли передачу: белый хлеб, сахар, сигареты. Просто и без затей, ибо знал бывший колымский зэк Таманов, что колбаса и прочие деликатесы в тюрьме вызывают лишь зависть, распри и впрок не идут. Когда ушел очередной этап на Якутск, а следом на Благовещенск, Малявин остался один в камере и быстро созрел для письма в любимую газету. Ничего в письме не выдумывал, но кое-где пережал, изобразил себя страдальцем. «Прочтет главный редактор и сразу пришлет корреспондента», – решил простодушно, приободренный еще и адресом редакции: улица Правды, как-никак.
Один из надзирателей – светлолицый, прыщеватый Витек – выпускал прогуляться в бетонный дворик, посидеть на осеннем припеке. Ночью выдавал жизненные истории через открытую кормушку, и Ваня ответно рассказывал, что надо и не надо. Сказал про письмо, и надзиратель поклялся опустить «слезницу» после смены в почтовый ящик.
На следующий день Малявин получил кличку Писатель. Особо жалостливые места надзиратели читали вслух и хохотали. А Витек клялся и божился, что письмо выпало у него из кармана, когда прилег в дежурке покемарить… Ваня ему снова поверил, потому что смысла слова «подсучить» не знал. Не знал надзирательской игры в кошки-мышки и того, что слащавый Витек сдавал задарма подсудимых, ему обмануть человека было всласть, как и многим другим на этой грешной земле.
В изоляторе задерживали до следующего этапа лишь по письменной просьбе следователей, и только Малявина держали четвертую неделю, никуда не вызывали, не отправляли, ничего не отменяли. Ему представилось, что про него совсем забыли. Этим он себя ночью так распалил, что утром с непреклонной суровостью в голосе объявил о голодовке.
– Брось, Малявин, дурить. Сегодня на обед будут коклеты, – сказал надзиратель с глумливым хохотком. – Всем хватит. Этап-то собрали уже.
