В изоляторе утром равнодушно-заторможенного Малявина больше всего поразило заплаканное лицо женщины в милицейской форме. Она открыто ругала начальников: «Сволочи! Как над человеком измываются!..» А начальник изолятора, сухонький капитан, ругался, что нет покою даже в субботние дни. Ругался и подполковник Сериков. Лишь Малявин молчал и неторопливо готовился к обыску, потому что не знал, не ведал, что такое настоящая тюрьма.
Весь этап, собранный из поселков Южной Якутии вдоль Амуро-Якутской магистрали, с отростков БАМовской трассы, с самой Тынды: черных и белых, мастевых и блатных, робких подсудимых и крутых строгачей – человек полста впихнули в большую полуподвальную камеру. Тусклый свет зарешеченной лампочки, по периметру – скамейки, намертво вделанные в стену. Пол с бугристым слоем грязи, словно ее не соскребали с основания тюрьмы. Такого же грязно-коричневого цвета стены. Вонючая лужа возле умывальника и замурованного в бетон толчка. И настороженность звериная, разговоры вполголоса с оглядкой. «Отстойник» – фольклор тюремный емок и точен.
Малявина удивила дверь, обитая железом, которое предварительно издырявили пробойником, чтоб острые края торчали наружу – этакий еж. «Зачем?» – спросил он пожилого мужика, сидящего рядом.
– А чтоб не стучали, елы-палы! – ответил тот сердито. И нельзя было понять, сердится он на него или на тех, которые издырявили железо.
– Стучат, один черт, кружками или шлюмками. Первый раз? Понятно. А кружка у тебя есть?
– Есть.
– Дай-ка гляну.
Он повертел кружку, убедился, что ручка на месте, сунул в свой мешок.
– А мне-то как?
– Обойдешься, – ответил мужчина с ленцой, даже не повернув головы.
– Вовка, тут мужик один борзеет.
Вовка – с ним Малявин познакомился в Алданском изоляторе – рассказывал, что держит верх на Алданском ГОКе, что знает многих среди блатного люда. Вовка – этот здоровенный битюг, оглядел своими кабаньими глазками мужика, его руку с наколками и сказал, клоня голову к плечу: «Не связывайся, видно, что прибурелый». Он курил третью или четвертую подряд сигарету, и, когда подносил ее к губам, было заметно, что пальцы подрагивают.
Вдоль скамеек бродил вихлястый хмырь и канючил: «Хлопцы, подогрейте дедушку». С виду ему было не больше сорока лет. К алданским он уже подходил, и они отдали по пачке «Примы», так нет – Вовка дал еще одну…
Хмырь приостановился, осклабился в улыбке и вдруг руками, плечами, животом исполнил такой жест, будто хотел вывернуться наизнанку.
– А сало? Сальца дедушке…
Вовка достал кусок сала, хотя в дороге ели гольный хлеб. Малявин ничего не дал, ничего не сказал, лишь смотрел угрюмо хмырю в переносицу, и он потянулся дальше со своим напевом:
– Ну-ка, хлопцы, подогрейте. Изморозила тюряга душеньку мою…
Так подходили раз за разом. Что-то просили, что-то предлагали на обмен. Особенно просили носки, конверты. Один из таких насел на Малявина.
– Поделись, братан. Ноги сопрели в портянках. А у тя есть, я знаю…
Когда отдал пару хэбэшных носков, он сразу заговорил жестче и уже не просил, а требовал:
– А корешу моему?!
– Да пошел он! – буркнул Малявин обиженно, потому что отдал последнее.
– Куда-куда?..
Памятуя рассказы сокамерников, что не очень удачно пославшего могут избить, поостерегся, сказал:
– А туда! К Макару…
Мужик хохотнул, блеснув фиксами, поднялся со скамьи, пробухтел как бы недовольно:
– Так бы и сказал, что пустой.
Время тянулось медленно. Все, с кем пришлось познакомиться в изоляторе и на этапе, – дерганые, суетливые. Смотреть неприятно, какие тут разговоры. Себя-то со стороны не видно. И чего они опасаются, Малявин не понимал. Как не понял, почему рослый зэк, с головы до ног черный, как ворон, выбрал именно его. В дальнем от двери углу их сидело на корточках, как умеют сидеть подолгу лишь зэки, человек пять-шесть, и один из них подошел, сказал, как о давно решенном:
– Малыш, нужно десять рублей на плиту чая. Выручи, будь корешом.
– А нету у меня.
– Да ты подумай, парень, не торопись, подумай.
– Так нету, я второй месяц…
Он больше ничего не сказал, развернулся и спокойно пошел к своим.
Этап большой, поэтому стали водить на шмон, сразу по четверо. Перед дверью выстроилась очередь. Малявин же особо не торопился, вперед не лез, пристроился одним из последних. Вели два надзирателя. Головной сразу послал команду: «Руки за спину!» – и повел по переходам.
Разделся одним из последних, получив кулаком по спине, потому что все не мог сообразить, что надо не только трусы снять, но и показать все отверстия, вплоть до анального. Он ничего тогда не знал, лишь поторопился вытащить из пояса два червонца. Подал сержанту: «Оприходуйте деньги». Сказал, как учили в алданской камере, чтобы иметь две отоварки в ларьке, когда привезут в Ереван.
Сержант-надзиратель хмыкнул, молча принял деньги. Крикнул:
