– Вскроюсь! Вскроюсь, командир! – кричал пронзительно кто-то из осужденных на строгий режим. В другом конце вагона малолетки трясли металлическую решетку, стучали кружками-ложками, орали несуразицу. Гвалт стоял неимоверный. По проходу метались сержант с лейтенантом.
Из-за тщедушного лейтенанта все и началось. Он запретил передать Смертнику кружку с чифирем. Вышло нарушение неписаных правил, уступок, наработанных десятилетиями взаимной неприязни. Строгачи отдавали последнее, обменяли добротные туфли на плитку чая, расстарались, засамоварили по высшей категории, спалив вафельное полотенце. «А тут этот паскудный летеха встрял!» – пояснял длинноволосый будущий «химик».
К строгачам подошел начальник конвоя. Этот грузный капитан в залоснившемся кителе с багрово-сизым отечным лицом, похоже, не первый год возил арестантов. Он долго и умело материл строгачей, сопровождающего, свой караул, собранный из первогодков, потом взялся препираться с зэками – и вагон поутих.
– Разрешил! – прошелестело верхом от купе к купе.
Возле тамбура капитан круто развернулся, вскинул вверх здоровенный волосатый кулак.
– И чтоб тихо, а то!..
Сержант отомкнул кормушку, солдат-первогодок, поощряемый одобрительным гулом, принял закопченную кружку с подостывшим чифирем и осторожно, чтобы не плеснуть, пронес по проходу, поставил на откинутую полку кормушки в «эсвэ» Смертника. В дребезжащей тишине кто-то не выдержал, выговорил: «У него она, может, последняя»…
Вечером, когда Малявин передавал Петру Каурову карандаш и кусок оберточной бумаги, тот шепнул: «Ночью не спи. Дело есть». Старательно не спал, отчего спать хотелось вдвойне. Хотелось курить. От самой Рязани перебивался на окурках и махорке, перемешанной с хлебными крошками, разным сором. Постучал в перегородку к строгачам.
– Земляки, одолжите хоть на закрутку.
– Шустер, падла! – хохотнули в соседнем купе, но кулечек махорки все же передали. Тот, что передавал, тут же попросил-приказал:
– Пацан, повороши торбы, шкарье нужно путячее, на чай махнем.
Пояснил Малявин, что едет седьмой этап, а те, что внизу, идут на «химию», а еще один бомж-тунеядец…
– Смертник не говорил, за что его взяли?
– Говорил. За Афганистан. Чтоб наши там не воевали.
– И на хрена он ему сдался? – искренне удивился строгач. – Да я сам бы их, гадов узкоглазых, из пулемета тра-тат-та!..
– Они бы – тебя. Японцев хотели шапками закидать, а они нам всыпали.
– Ты мне не гони! То при царе Николашке. Тогда ракет не было. Стрелять их, и баста! А мужика жаль. Такого в подельники… Эх, шухеру бы навели!
Строгач попался темный, как пивная бутылка. Малявин подумал, что призвали бы в Афганистан, поехал бы охотно. Сами ведь просят. Непонятно, зачем из-за ввода войск так надрываться?.. Но и Смертник не идиот, от него исходила могучая сила, уверенность в своей правоте.
Было за полночь, когда Петр Кауров постучал в перегородку. Солдат вскинулся, пригрозил: «Я вам постучу щас прикладом!» Оглядел грозно клетки, постоял молча, а затем снова затопал по проходу.
– Ваня, слышишь?.. Тогда бери. Прочтешь, тут же сожги.
Плясали на серой бумаге корявые буквы: «Зовут Мария Даниловна. Сразу скажешь: “Ехал Петя в саночках, купил себе пряничек”. Говори все честно. Попросишь две синие папки по Новочеркасскому восстанию. Потом сними копии и спрячь в разных местах до поры».
Он понял, что это серьезно. О Новочеркасске слыхал пацаном от запасника, преподававшего в техникуме военное дело…
Сентябрь – картофельная пора. В тот день с утра лил дождь. Староста группы ДВС-44, двадцатисемилетний дедушка Ветер и двое его приятелей, отслуживших в армии по три годочка, сидели в штабном вагончике и выпивали с военруком. Генка Удрисов отыскал Малявина в школе, где они временно квартировали, сунул десять рублей, приказал: «Чтоб литр принес! Хоть умри. Ты меня знаешь…»
Он знал. Поэтому быстро собрался и пошел вдоль деревни, а потом еще дальше – к станционному магазину, где была накануне водка по три шестьдесят две. Шлепал под дождем по грязи и проклинал ненавистного Удриса-Сосиса.
Промокший насквозь, усталый и злой, Малявин выставил на стол водку, выложил сдачу, отошел к двери. Удрисов малость замялся, но все же бормотнул:
– Надо бы налить Ваньке.
– Нет! – ответил Ветров. – Салага еще, восемнадцати нет.
– Как за водкой по дождю, так не салага, да? Скажи, Ветров, что тебе жалко.
Ветров сцепил за грудки и залепил бы хорошую плюху… Но Жердев перехватил его руку и так крепко сдавил, что могучий дедушка Ветров охнул и клешню разжал.
– Мне тоже восемнадцати не было, когда я попал в действующую под Курском. Сто грамм фронтовых, и не больше. Вместо лекарства, – оправдался военрук перед собой и всеми, наливая в стакан водку.
Пододвинул банку тушенки, хлеб. Малявина уговаривать не надо, он знал, что пока не расправится с тушенкой, не уйдет из вагончика. Сначала он не очень-то слушал военрука, а потом зацепило, взяло: отчетливо замомнился басовитый говор с украинским акцентом и как он в иные моменты отбивал такт ребром ладони на столе.
