Пока отмыкали-замыкали, пристегивали Смертника наручниками к лейтенанту, успели его хорошо разглядеть. Под два метра, широкий в кости, ладонь – что совковая лопата, волосы темные, кучерявистые, с проседью, лицо скуластое, большой мясистый нос – крестьянское лицо без затей, можно сказать, некрасивое, если бы не улыбка. Вот чего не ожидали! Думали, выйдет бледный, злой, с глазами, опущенными к полу. А он хоть и кривовато, но улыбался, говорил простецки: «Здорово, парни!.. Ниче, прорвемся». Пожурил малолеток за бузу:
– Фраеритесь тут, а ваших годков на бойню погнали в Афганистан. Слыхали?
– Нет. Нас бы туда, мы бы им!..
– Глупыши… Да не дергай ты! – огрызнулся Смертник на лейтенанта.
Лейтенанту не повезло. Смешно и нелепо смотрелся он рядом с массивным заматерелым мужиком. В нем набралось бы вместе с сапогами и кобурой, за которую он постоянно хватался, килограммов семьдесят, не больше. И голос у него несерьезный, мальчишеский. Вагон веселился.
– Летеха, да ты, небось, в хоре поешь?.. В хоре мальчиков-онанистов.
– Ха-а, за пистолет хватается! Из рогатки стрелять научись.
– Да у него там огурец соленый…
Красный, распаренный от обиды, невозможности что-то ответить, лейтенант вел по проходу, как водили некогда барышники медведей, человека, который мог бы одним ударом его размолотить.
Четвертый месяц тянется этапная гнусь, пора бы привыкнуть, а нет, все щемит, давит от неизвестности: что там, на очередной пересылке? И сколько еще?.. А главное, есть хотелось. Перед этапом выдали по буханке белого и черного. Белый в редкость. Но и съелся он враз, незаметно. Со второй буханки Малявин не удержался, сорвал корку, и сквозь наволочку, сквозь вонь протабаченного вагона слышал кисло-сладкий запах черного хлеба. А справа все топотал, все тыкался при разворотах плечом в перегородку Смертник. Он лишь ненадолго затихал, присаживался на полку, затем вновь начинал ходить в узком проходе. Набрался смелости, тихонько постучал.
– Не спится?
– Днем дреманул, – ответил Смертник и привалился к решетке.
Малявин прижался к решетке лицом и, скосив глаза вправо, тихо вышепнул то, что вертелось на языке:
– Правда, что вы следователя убили?
В полумраке ночном один на один не получилось выговорить ему «ты».
– Нет. Только покалечил.
– А за что же?
– Над подельником измывался. Да он и не подельник, просто помогать мне напрашивался. Я не позволил, знал, что это десятериком пахнет. Так он мой текст с листовки перепечатал и стал расклеивать в городе. А на очной ставке взялся парень меня оговаривать и себя заодно. Несет про динамит, детонаторы, которые я будто бы в подвале хранил.
«Что ж ты, Толик, – говорю ему, – навыдумывал? Ведь обманывают. Ничего не уменьшат. Откажись!» Он все в пол смотрел, а тут голову поднял – лицо у него сизое, отечное, – в глаза глянул мне и говорит: «Били, дядь Петь». Рукав вздернул, а там язвины от ожогов сигаретных. Забунтовал я, да что толку… Следователь жмет меня на теракт. Я – наотрез. А он свое дудит: «Подписывай, чего тянуть. Все одно будет по-нашему». И посмеивается. Сам сытый, холеный, этакий боровичок, и сигареты курит не абы какие, а «Ростов» в твердой упаковке. Раз как-то сует: на, мол, скотина, закуривай. Как подумал, что бычками этих сигарет моего пацана пытали, затмило, хапнул я его.
– Чем?
– Рукой ударил. Челюсть сломал, да он еще о батарею башкой треснулся.
– Ну, а Верховный суд чего же?
– Глупость одна. Рассупонился, хотел… – Смертник неожиданно смолк.
– Че разбазарились? Мать вашу!.. – сердито забухтел конвойный. – Вот услышит начальник конвоя!
– Не ругайся, сынок. Мне можно. А начальник твой храпит, здесь слышно. Поди-ка скажи ему, что дяде Каурову спать мешает.
Солдат раззявился в улыбке: «Ну, ты сказанул!» Повернулся и вновь неторопко пошел по проходу, чуть покачиваясь от вагонной тряски.
– Как зовут тебя, парень?.. А меня Петром. Петром Кауровым, так-то вот. Держи пять.
Он поднял к самому стыку левую руку, но Малявин достал концом ладони лишь один из пальцев и постучал по нему. Потом они долго перешептывались. Все больше Петр Кауров расспрашивал: за что, почему, да откуда родом?
– Завтра, как поведут на оправку, встань, Ваня, лицом прямо против кормушки, гляну на тебя. Сам ничего не говори. И еще запомни… – Он выждал, когда солдат развернется, и, понизив голос, прошептал: – Город Новочеркасск, Широкова, семь, квартира двенадцать, там матушка моя живет. Хорошо запомни.
Стучат колеса, топочет по проходу конвойный, а ты хоть песни пой, хоть плачь навзрыд, ничего не изменится. Внизу подсудимые трясли мужичка, утаившего пачку махорки, буровили о лучшей доле, предстоящих судах. Поверх общего шума пробивался бойкий говорок парня, мечтавшего получить по суду «химию», от которой легко можно откупиться и загулять вволю с подружками… Под этот говор Малявин придремал. Вскинулся от свиста, ругани.
– Вагон раскачаем, начальник!
– Кончай беспредел!..
