Штаб комсомольской ударной стройки размещался в полуквадрате новеньких синих вагончиков. Командира не было на месте, а один из заместителей, худощавый мальчик-мужчина лет тридцати с невнятной, как у большинства инородцев, фамилией Артузов, так разволновался, оглядев удостоверение Барсукова, так старательно улыбался и охотно отвечал на вопросы, что впору его оформлять штатным осведомителем.
– Только жене. Честное слово, больше никому ни слова, – уверял комсомольский начальник.
– Вас же предупреждали!
– Да, но ведь…
– Никаких «но». Вы и время назвали?
– Нет, я лишь сказал, что выезд из Тынды в восемь утра.
– А это что у вас за ярмарка? – переключая внимание Артузова, спросил Барсуков.
– Это? Это для передовиков производства, – радостно засепетил комсомольский вожак, угодливо клоня жидковолосую головку с аккуратным пробором. – Японские товары переданы через ОРС. Вот список награжденных. Это служит дополнительным стимулом, особенно в дни, когда к нам на БАМ…
– И ваша фамилия в списке? – не удержался, пугнул Барсуков ловкого мужчину-мальчика.
– Да. Понимаете ли, работаем без выходных, с утра до ночи.
– Работайте. Провожать не нужно, – остановил комсомольца.
Вечером у помощника дежурного по станции Сковородино Барсуков узнал, как и когда изменяется проход других поездов. Получалось, что встреча с Брежневым состоится в 14.30, это сходилось с тем распорядком, в котором жил последние годы, впав в безоглядное детство, Ильич номер два.
Ночь Барсуков провел без сна. Самовнушение и комплекс дыхательных упражнений не помогали. Попытался читать Достоевского и не смог, лезла неотвязно в голову разная дребедень. Самыми утомительными казались последние два часа перед обедом. Раньше намеченного срока он вышел к станции, в деревянном грязном сортире в последний раз проверил пистолет, «сбрую», прислушиваясь к урчанию в пустом желудке.
В парке неподалеку от станции случайно наткнулся на скромный, заросший кустарником памятник командиру партизанского отряда Сковородину и даже присвистнул от удивления, потому что в поезде гадал, мудрил над названием станции, выискивая этимологическую основу названия, а все оказалось так по-советски просто.
Позади вокзала толпились молодые парни и девушки в зеленых спецовках. Здесь же инструктировали тех, которые будут допущены к генсеку. На площади телевизионщики разматывали кабели, устанавливали камеры. Сам вокзал внутри отремонтировать не успели, но снаружи выкрасили, вылизали, как и заборы, привокзальную площадь, перрон. Даже кособокий продовольственный магазин прошуровали ярко-желтой краской, и он стал походить на старуху, которая накрасила губы и нацепила коротенькую юбчонку.
Вокруг сновало много милицейских чинов с жирными звездами, неторопливо прохаживались комитетчики, но его ни разу не остановили, может быть, потому что шел споро, уверенно, не оглядываясь по сторонам. И все же Барсуков завернул петлю, словно был втиснут в регламент и шел на встречу со связником. Вышел на улочку, обсаженную деревцами, что тянулась вдоль подъездных путей, прямо возле бани. Она, как ни странно, работала в этот день, и Барсукову вдруг нестерпимо захотелось помыться, похлестаться веничком, аж спина зазудела. Оглядывая потных красномордых мужиков (они покуривали, обсыхали в холодке), прошептал с нарочитой злостью: «Погоди, попарят тебя ребята из “семерки”».
Через первый заслон Барсуков прошел легко с единственной фразой: «Повнимательнее здесь, грузовик вам обзор перекрыл…» И так же решительно, со строгой озабоченностью на лице, подошел к оркестру, узнал, все ли в порядке. Поинтересовался относительно запасных барабанных палочек у дирижера. А когда стали выводить на перрон бамовцев, сунулся к старшему со своим окриком:
– Не торопитесь! Пусть задние подтянутся.
Прошел вместе с ними на заранее отведенное место.
Стояли на солнцепеке долго, около часа, и, когда подошел укороченный спецсостав, бамовцам было непросто изображать радость на лицах. Жарил вовсю оркестр, уже не раз прокричали «Ура!», изнемогли от улыбок лучшие комбуры Амурской области, а генсек все не выходил.
Вот вывели его на специальный трапик, переброшенный от вагона на перрон, а Брежнев все клонил голову на грудь, никак не мог ее приподнять, что Барсуков видел отчетливо. Их разделяло метров пятнадцать-двадцать, а он из браунинга бельгийского производства с двадцати шагов всаживал всю обойму в центр мишени. Удобный момент. Телохранители не перекрывали обзор… Но словно заклинило. Да и не работали телевизионные камеры, которые остались в глубине привокзальной площади. «Я должен пристрелить его во время трансляции, чтоб страна видела», – так он задумал и не хотел менять принятого решения.
Бамовцы расступились по команде, и Брежнев, поддерживаемый крепко с двух сторон, двинулся к зданию вновь отстроенного вокзала. Народ на перроне тут же сомкнулся, отсекая Барсукова от генсека, окруженного телохранителями. Тугой резиной монолитился народ, но Барсуков упорно пробивался вперед, шепча в затылки: «Спокойней, не напирайте, товарищи. Спокойней».
