Малявин ничего не ответил. Ему делалось как-то тягостно, если возникал восемнадцатилетний учащийся техникума Ванька Малявин – нечистоплотный и злой парень. Блондинка, кокетливо улыбаясь и поигрывая глазами, что-то спросила, но Малявин не разобрал среди начавшейся разноголосицы, а переспрашивать ему не хотелось эту женщину, притворно удивившуюся тому, что до армии он был самым обыкновенным охламоном, словно она забыла, что в семнадцать лет (это угадывалось в лице, глазах, проглядывало в одежде, ужимках и позволяло ему думать именно так) была всего лишь смазливой шлюшкой с грязно-серым начесом на голове, в мини-юбке из трикотина и с приторным ароматом дешевых цветочных духов, сквозь который все одно просачивался запах застарелого трихомоноза. Но как бы она оскорбилась, завопила, напомни ей Малявин такое, потому что старательно перевоплощалась и уже сжилась с ролью вальяжной дамы, жены одного из солидных командиров производства, а значит, тоже немного начальницы, которая может себе кое-что позволить…
Только в начале седьмого Малявин смог позвонить Шаболовым, тайно надеясь, что встречу перенесли, что они вдруг одумались. Он так и спросил сразу, когда Володька алекнул. А Шаболов ответил:
– Как же отменишь, если они уже поднялись в квартиру? Но без Димы я начинать не буду… Ты подъедешь? – спросил Володя Шаболов, и в голосе его пискнуло волнение.
Вперебивку зазвенел голос его жены Марины:
– Привет, Малявин! Ты побыстрей, а то у меня коньяк припасен настоящий, армянский, лимоны к нему.
Иван мгновенно представил Шаболиху (так ее звали шутя) – верткую, модно и броско одетую, пахнущую французскими духами, но не какими-нибудь там «Клема», так полюбившимися советским торговым работникам, и даже не «Мадам Роша», а чем-нибудь сверхмодным, вроде «Гюрзы»; как глазки у нее поблескивают от предвкушения больших денег, которые она потом спрячет непременно на кухне в банке из-под крупы или вермишели, чтобы потом сразу выложить, как только удастся сторговать приглянувшуюся им дачу в кооперативе «Березка».
Но, как это часто бывает зимой, пронзительно подвывал стартер, и не хватало малости, чтобы двигатель завелся. Благо подвернулись два паренька, толкнули под горку, за что он подбросил их до Дворца спорта.
Когда поднялся на четвертый этаж к Шаболовым, было около семи. Дверь открыла Марина. Впустила и тут же, наклонившись к нему близко, как для поцелуя, прошелестела:
– Уже договорились – один к двум. Считаем деньги. Раздевайся быстрей и проходи.
Хотела юркнуть в ярко освещенную комнату, но Малявин придержал за локоть и так же, наклонясь к ней и невольно окунаясь в будоражащий сладкий запах ее макияжа, волос, прошептал:
– Я пока посижу здесь, а ты им скажи, что братишка младший пришел.
Он повесил куртку, сдвинул телефон и уселся прямо на тумбочку, стал разглядывать покупателей, сидевших к нему спиной. Точнее, спиной сидел блондинистый мужчина в кожаном пиджаке, а второй – с богатой черной бородой, росшей от самых подглазьев, – сидел полубоком. Все пятеро расположились вокруг журнального столика, придвинутого к дивану. Сидели они у дальней стены с двумя большими окнами, глядевшими на проспект, название которого менялось с приходом к власти каждого нового главы государства, а ныне он и вовсе остался без названия и жители предлагали назвать его на все времена – «проспектом имени Вождя».
Деньги и пачка узких зелененьких сертификатов переходили из рук в руки. Марина считала медленно полусотенные купюры, боясь ошибиться, шевелила при этом губами и так старательно вела счет, что у нее на лице проступили красные пятна.
– В пачке сто тридцать шесть купюр, – сказала она, пересчитав деньги трижды.
Бородач даже не взглянул на нее, показывая тем, что он истинный кавказец и такие дела решает с мужчинами. Смотрелся он совершенным абреком из-за густой черной бороды, резких жестов, акцента. И только костюм из толстого сукна в крупную клетку с узким галстуком приглушал его диковатый разбойный вид. Бородач повернулся к Шаболову и, постукивая ребром ладони по инкрустированной столешнице, стал объяснять, что уезжал в Ригу, а этому вот, он кивком показал на своего напарника, оставил деньги на хранение, и теперь не хватает. Он так коверкал слова, огрубляя их и нажимая горлом, что понять его было непросто.
– Дай сюда! Снова буду считат, – потянулся бородатый к пачке полусоток.
– Ты сам клал их в дипломат, я не трогал. Сразу четырех штук не хватало, выходит! – стал несколько запоздало оправдываться блондинистый в кожанке, поднимая голос до крика. – Считать надо было лучше!..
Малявин ощутил секундную спазму и даже подернул плечами, как от озноба. Голос показался знакомым… или же сама интонация под блатного, привыкшего чинить разборки. Во всем этом ощутил он фальшь, наигрыш.
Дмитрий Лунин поднялся, стал прохаживаться по комнате, поглядывая на Шаболова так, словно выговаривал: «Теперь-то видишь, с кем связался?»
А блондинистый, будто угадав затаенное, повернулся к Лунину, взялся пояснять, что Жора просто обсчитался и волноваться не надо.
