– Ты звони, звони давай! А мы от соседей еще в одно место звякнем, – заторопилась она и потянула Лунина к двери.
– Надо звонить Степану Ильичу…
– Но ты же знаешь!..
– Да, знаю, что вы рассорились, что ты ни разу к нему не обращался. Но, Дима, дорогой, представь, что Малявин умрет. Ты себя казнить будешь. А еще его дети и прочее все…
– Я телефона даже не знаю, – ответил Лунин, стараясь преодолеть всегдашний зажим, ту неприязнь, которая возникала невольно, если разговор заходил о родном брате отца – Степане Ильиче. Еще в шестьдесят втором году, когда Дмитрий уехал по распределению на Север, он предложил матери поменяться квартирами: двухкомнатную большую квартиру в центре на его однокомнатную в новом доме. «Временно. От силы на год-два», – уверял Степан Ильич.
Но в шестьдесят пятом, когда Лунин приехал с молодой женой и сыном в Уфу, родной дядя, только что утвержденный завотделом в райкоме партии, наотрез отказался перейти в свою однокомнатную. Лунин, вернувшийся с Крайнего Севера, где отношения между людьми были грубоваты, где жестокость уживалась с сентиментальностью, а в отместку за подлость могли подстрелить из ружья, был потрясен откровенным цинизмом, обманом единокровного человека. Подобное на северном прииске, где он честно оттрубил три года, не позволил бы себе распоследний ханыга.
Его Оленька знала эту историю доподлинно, на себе испытала, что значит жить вчетвером на шестнадцати метрах, и все же настаивала, давила на кнопку соседского звонка. Затем через знакомых узнала домашний телефон Степана Ильича, ставшего, по меткому определению родни, непотопляемым вице-губернатором.
Когда Дмитрий представился, возникла пауза, и ему показалось, что Степан Ильич вот-вот швырнет трубку… Но нет, в трубке зарокотал оттренированный басок:
– Что ж, здравствуй, племянничек.
Просить всегда нелегко, а тут втройне, и все же Лунин сказал, что нужно сказать, и даже поднажал на то, что Иван – не просто Иван, а председатель профкома крупнейшего в области машиностроительного объединения. По одобрительному поддакиванию понял, что Степану Ильичу теперь непросто отказать. И, возможно, лишь страхуясь привычно, выгадывая минуту-другую, он спросил о здоровье свояченицы, так и не решившись назвать ее как когда-то просто Катей. Дмитрию захотелось рвануть ворот, рубануть: «Умерла семь лет назад не без вашей помощи…» – но преодолел искушение, ответил, как надлежало, и выслушал трафаретное соболезнование.
Степан Ильич давно помышлял помириться с родственниками, и однажды возник весомый повод – женитьба сына, но из семьи брата ни один не откликнулся, хотя каждому его личный шофер развез и вручил красочные приглашения. А тогда он был в самой силе, мог устроить детям и внукам брата хорошее жилье, автомобили без очереди, путевки льготные в любой конец земли и многое, многое другое, о чем они не помышляли, надувшись по-мышиному из-за той разнесчастной квартиры, которую он все же вернул им…
Теперь, после замены первого, просидевшего в этом кресле без малого двадцать лет, ему стало не до квартир и прочих земных благ, ему хотелось лишь продержаться еще три года вторым, чтобы уйти с почетом в пенсионеры республиканского значения с множеством мелких, но очень значимых льгот. Однако хорошо развитым верхним чутьем породистого чиновника почувствовал, угадал, что не досидеть. Впрямую Степан Ильич не был замешан в денежно-подарочной карусели, он не откусывал от огромного пирога с хищной нетерпячкой, ему хватало привилегий, которые давало положение – должность второго лица области.
А во время отпусков и заграничных поездок первого он даже обретал неограниченную власть над тремя миллионами сельских и городских жителей области, производством, финансами…
– Чистюля ты, Степан Ильич… Да больно грамотей. Ох и грамотей! – говорили члены бюро обкома с откровенной издевкой, когда он «выступал», оспаривал их решение, и смотрели на первого – человека деспотичного, тщеславного. Он мог и умел осадить с матерком, мог зло высмеять или же просто стравить аппаратчиков между собой, однако нападки на второго не поощрял, словно выжидал. Ему, похоже, был нужен один мало-мальски взбрыкивающий человек, чтобы все походило на правду, и он помогал Степану Ильичу создавать реноме правдолюбца. Рядом с председателем облисполкома – человеком откровенно безграмотным, едва осилившим восьмилетку, а все остальное – заочно, или эмвэдэшным генералом Петровым, взимавшим оброк с ликеро-водочного завода, но не пренебрегавшим мешком картофеля, доставленного на дом бесплатно, Степан Ильич выглядел очень приличным человеком. И, случалось, выручал из беды людей, помогал им, встревал в дела местной цепкой мафии… Но иллюзий не питал, знал, как мгновенно все может перевернуться, если подбзыкнет первый. Один неверный шаг может стать концом карьеры.
