– Все бывает… Но сюда-то вас на веревке не тянули, – ответил Лунин спокойно, без нажима, хотя его возмущало это неприкрытое торгашество.
– Правильно, – поддержал его Шаболов, – или как сразу договорились, или давайте прощаться.
Сидел он понурый, пожевывая-покусывая верхнюю губу и зациклившись на этих двухстах рублях, из-за которых разлаживалась сделка. Он уступил, если бы не упрямство жены и ее твердо сжатый кулачок – им она грозила, давая понять, что нельзя уступать.
Хмурые лица мужичков забавляли Марину Шаболову, как и то, что они не понимали простейшего: не солгать, так и не продать. Она любила и, как ей казалось, умела торговаться с шуточками, с подковыром. Если бы не этот кавказец разбойного вида, который ее взглядом обносил, будто стул, она бы выколотила недостающие деньги, припрятанные покупателями до случая, для торговли, о чем ни Лунин, ни Володька не догадывались.
Они смотрели неотрывно, как подбивает о столешницу пачку денег бородатый кавказец, равняя их, как стягивает черной резинкой – такой обычно прихватывают женщины волосы в пучок. Бородач подержал деньги на ладони, как бы в нерешительности, словно не знал, что с ними делать, – сказал:
– Здес шэст восемсот! Давай, шытай снова…
– Я уже трижды считал, – ответил Шаболов, а Марина поддакнула: сколько, мол, считать – и придвинула к себе пачку сертификатных чеков.
– Последний слово. Три с половиной ваши – мой шест восемсот!
– Нет, нам нужно ровно семь тысяч, – с наигранным возмущением ответила Шаболова, а про себя подумала, что они потом эти двести рублей пропьют в кабаке, да еще посмеются над ними.
– Нас нэ понымат, – сказал бородач, протягивая деньги напарнику в кожане, а тот ему – дипломат. А следом выкрикнул что-то схожее с русским «была не была!» Заторопился: – Хорошо. Дай тры четыреста. Хвалу, друг, не уступил! Бэри монэты…
При этом бородач так размахивал руками, что столкнул со стола дипломат. Тут же поднял его, ощерясь в улыбке и приговаривая: «Вах, вах, вах!..» А его напарник все держал над столом пачку – только теперь уже в левой руке. Шаболов взял перетянутую черной резинкой пачку, а бородач придвинул к себе ярко-зеленые, похожие на пятидесятирублевки, ассигнации Внешторгбанка и раскрыл на коленях дипломат.
Малявин все рассчитал. Он стремительно вошел в комнату, молча ухватил блондина за левую руку и рывком развернул его на себя.
– Алик?! – вдруг выдохнул он, тараща глаза с той крайней степенью удивления, какую невозможно подделать. – Алик, черт побери! – сказал уверенно и сердито.
Мужчина приподнял правую руку к лицу, словно защищался от удара, подался назад, бормоча: «Ошибся ты, парень, ошибся…» Но Малявин нападал, поэтому быстрее прорвался сквозь шок, замешательство, ухватил резко Алика за лацканы пиджака и потянул на себя, словно хотел вцепиться зубами в это ненавистное лицо.
– Вот так встреча, ростовский хмырь!
Сильно ударить головой Алику-блондину помещала кожанка, собранная у горла в гармошку. И все же он боднул Малявина в нос. Вырвался. Чуть не упал, зацепившись за стул, и кинулся к выходу. Но Малявин в два невероятно огромных прыжка настиг его у дверного проема, навалился сзади, уцепив жестко левую руку, и ее же рывком безжалостно заломил вверх, к самому загривку. Почувствовал, как обмяк, сломался от боли «ублюдок» – иначе называть его он не мог, – выдернул из рукава, с нашитой там липучкой пачку настоящих полусотенных купюр, хотел отбросить деньги Шаболову… Тут-то и ударили, как ему показалось, ломом в спину и этим же ломом по железу.
Когда второй выстрел вбил его в стену, он все одно не мог, не хотел верить, что стреляют «взаправду». Заваливаясь на дверной косяк и оползая вдоль него, Малявин успел увидеть перевернутый стол, Володьку Шаболова, роняющего на стол и на пол куски резаной зеленой бумаги, бородача с пистолетом в руке, а рядом Лунина, скорчившегося от удара в пах, и даже увидел широко раскрытый рот Маринки, но самого крика уже не слыхал.
Не слыхал, как кричала она, сглатывая слезы, пока Шаболов вызывал по ноль-три «скорую помощь».
– Ваня, Ванечка! Мы продавали один к одному!..
И как затем орал в трубку Володька, дозвонившись Идрисову:
– Ты с кем свел нас, ублюдок? Они Ваньку убили, нас ограбили… – Крыл его матом.
Маринка висла на руке, вырывала трубку, чтобы крикнуть:
– Марат, запомни!.. Запомни, что мы сговаривались продать оптом один к одному. Один к одному!
После этого Маринка зашлась в истерике. Она стучала кулачками, билась всем телом об пол, запорошенный зеленой бумагой, и рыдала безутешно, неостановимо от жалости к ним всем, к себе… Она оплакивала красивую дачную мечту, умершую теперь навсегда.
