– А как же! У нас в Брюсселе большая православная община, своя отдельная церковь, куда стараемся ходить если не каждое воскресенье, то в праздники непременно. Приедете, я покажу ее. Красивая, хоть и небольшая.
Миша вскинул голову и допустил два промаха подряд к Ваниной радости.
– Я что-то неправильно сказал?
– Да вы смеетесь? В Бельгию!..
– Нет ничего сложного. Вам нужно будет лишь точно в указанный срок приехать в Москву. Там вас встретит работник посольства. Он же оформит документы, посадит в поезд. А через двое суток вы – в Брюсселе. К Рождеству, а? Вот славно бы погуляли, походили бы по картинным галереям. В Антверпен!.. – Андрей Павлович загорелся этой идеей и легко представил, как это можно устроить. – К Рождеству, а?..
Миша опять вскинул голову и допустил еще промах в игре.
– Да к январю Анну Георгиевну еще высветить не успеют.
– Как это «высветить»?
– А документы все проверить. Справки собрать. Вы, Анна Георгиевна, в Приполярье работали? – спросил Миша, выказывая свою осведомленность. – Так. Да не на одном месте. А еще где?
– На Алтае, в Оренбургской области… правда, совсем недолго. Потом здесь уже в военведовском хозяйстве… Все сразу и не припомнишь.
– Вот видите! А это все – запросы, запросы. А потом все сверить.
– Ну тогда летом, на следующий год, – предположил Андре, так и не поверив до конца этому молодому комитетчику.
– А утвердят ли ее характеристики в обкоме партии? А лимиты на поездки в капстраны, спущенные на область?..
– Но у меня имеются знакомства в российском правительстве, – выложил свой козырь Андре Малявт.
– А вы сейчас, Анна Георгиевна, где, на сорок шестом работаете?.. Вот видите! Номерной завод. Пять лет ограничения по выезду.
– Но ведь она там не главным конструктором.
– А у нас для всех один порядок – от уборщицы до директора.
– Вы шутите, Михаил!
– Какие тут шутки, – ответил Миша-комитетчик, которого задело, зацепило за живое искреннее удивление иностранца. – Мой двоюродный брат второй год не может выехать в Индию из-за того, что когда-то давно служил поваром в войсках ПВО.
– Ладно, разберемся в Москве. А сейчас, – Андре глянул на часы, – мы все вместе поедем обедать в «Интурист».
– Куда? В ресторан?.. Нет, нет, разговору быть не может! – Анна Малявина так энергично замахала руками, так запротестовала, что жиденький румянец проступил на ее блекло-желтых щеках. – Как-то лет пять назад Аркадий, Ванин отец, – он с путины тогда вернулся – уговорил пойти в «Центральный», а сам назюзился, стал шампанским всех угощать. Так ему морду набили и в милицию сдали. А я расплатилась одна и… – Анна осеклась. – Вот вспомнилось! Но не поэтому, нет, извините. Какой из меня теперь ходок? Ночью вон «скорую» вызывали, с утра корвалол глотаю. Да и… – Она сжала кулак и, распрямив кисть, взмахом довершила все недосказанное.
Она как в зеркале увидела себя в коричневом платье, похожем на сутану, и в туфлях со стоптанными каблуками рядом с ухоженным иностранцем, одетым со строгим изыском – такой проглядывал иногда еще в двадцатые годы сквозь простенький ситчик, потертые пиджаки, ушитые по ноге голенища сапог… А потом все подмяла военизированная форма, беспросветно серая, как сама жизнь. Хотя и ее кое-кто умудрялся носить как элегантный костюм от знаменитого Райземанса. Ныне же и военные, и чиновники ходили в жеваных штанах, с одноцветным селедкой-галстуком на груди.
Одеться со вкусом Анна умела. Однажды ей досталась путевка в местный санаторий, так она за два месяца нашила себе таких платьев, костюмов, что ее с порога стали спрашивать:
– Откуда к нам? Не из Москвы ли?..
– Нет, из Парижа, – отшутилась она, и ее шутку поддержали:
– Понятное дело, что из столицы.
А массовик-затейник выискивал каждый раз глазами:
– Где тут наша француженка?
Но тогда было хоть из чего переделывать-перелицовывать, а в последние годы, прежде чем пойти в цех штамповщицей, получала в плановом отделе девяносто шесть рублей сорок копеек на руки, и все они уходили на еду да на редкие обновы сыну. На себя она махнула рукой.
Андре Малявт, силясь хоть на время обернуться Андреем Павловичем, сумел подавить удивление с назойливым «как же так?».
Нищета в двадцатых годах зацепила его на короткий миг, когда они с тетушкой, что называется, прятали под подушку каждый пфенниг, пока прорывались сквозь паутину формальностей со своими нансеновскими паспортами, чтобы получить дивиденды по именным акциям. Он заметил на вешалке заношенное женское пальто с цигейковым воротником, а в сенцах парочку телогреек – рабочую и «выходную». Но только теперь, после ее возгласов, смущения оценил всю бестактность своего предложения. Понял, что Анне пойти в простенький ресторан невозможно, как невозможно ему явиться на прием к королю Бельгии в ненаглаженной рубашке.
Да с такими руками… Ее ладони походили на землю, растрескавшуюся от безводья, а там, где ладони две тысячи четыреста раз шоркались о края бункера-накопителя, пролегал багрово-черный след, не отмываемый никакой пастой…
Анна, заметив его взгляд, сдернула со стола на подол руки, сказала:
