– Эх, Ваня! – укорил Андре. Ему казалось, что, будь у него жива мама, он бы и по сей день дарил ей подарки. – Плохо. Ведь не хочется покупать разную дребедень, чепуху.
– Да ладно… есть у нас все, – ответил Ваня так, будто являлся прямым наследником нефтяного магната.
– Что есть?! Ничего у вас нет, – не сдержавшись, выговорил Андре. – В Бельгии нищие лучше живут.
– Зато у вас там безработных тьма. А наркоманы, проституция…
Андре рассмеялся и стал пояснять, что наркоманы и проститутки бытуют в каждой стране, только в России об этом не пишут, не говорят открыто… Однако Иван вновь насупился, с таким выражением на лице, будто хотел сказать: знаем мы ваши сказочки, не проведете!..
Андре ощутил себя инопланетянином, который рассказывает, что на его родной планете все замечательно, а вместо воды пьют углекислый газ. Внучатый племянник – что-то в нем сквозило малявинское – знал только такую жизнь, беспросветно нищенскую, но ему изо дня в день доказывали, что это и есть величайшее достижение социализма. По странной, непонятной кривой вывернулся счет за обед в ресторане советского внешторговца, опубликованный в газете. Почти двенадцать тысяч марок за рядовой обед не мог себе позволить ни он сам, ни его знакомые, что тогда его удивило. Зато теперь он знал, что от Токио до Лондона и от Афин до Кельна прошвыриваются в ресторанах, шопах, бардаках нитяные перчатки Анны, Ванины обеды, асфальтовое покрытие Нижегородки… Перед глазами колыхались длинные шеренги рабских спин, а кто-то в белой тоге или, быть может, длиннополом пиджаке шел по ним и шел, посверкивая улыбкой на голубоглазом светлом лице, обрамленном бородкой. Уж не Брут ли?..
Андре вдруг расхотелось ехать на хутор, а потом в Москву, с кем-то встречаться, спорить, подписывать контракт. Хмарное, темное наползало огромной тучей, и не было сил улыбаться, как приучили его за последние десятилетия в добропорядочной маленькой Бельгии.
Рейс из Москвы в Брюссель с посадкой в Берлине, но зато удобный, дневной, поэтому к ночи Андре Малявт намеревался быть дома. Возраст сказывался, он устал за две недели от тягучих переговоров, чужих кроватей, запахов, лиц и самой обстановки, похожей на помпезную декорацию. Особенно раздражали шумные гостиницы, где горничные перекрикивались из одного конца коридора в другой, а ночью мог раздаться звонок:
– Привет, Вовик!..
А потом грудной воркующий голос слал долгие извинения.
В уфимской гостинице «обзавелся» крупным рыжеусым прусаком. И теперь с улыбкой представлял, как опешит жена, если вдруг пара таких незнакомцев выскочит из чемодана.
В посольстве вечером состоялся скромный фуршет в его честь, хотя русские были им недовольны, но пожаловали, а один из министерских чиновников с гадливой улыбкой намекнул на плохие последствия, что его ни малейше не могло испугать.
Последние рукопожатия, заполнена декларация, остается таможенная формальность…
Симпатичный рослый таможенник сделал приглашающий жест, показывая на столик: «Битте зии, герр Малявт», – приняв его за немца.
Попросил открыть кейс, что было неожиданно, до этого ни разу не подвергался досмотру. Он положил кейс на стол, перекинул пальто с правой руки на левую и отщелкнул замки с неожиданно промелькнувшим: «А вдруг подсунули гадость вроде наркотиков?»
Таможенник вежливо попросил выложить вещи из кейса. Потрепанная папка из толстой свиной кожи с темной патиной на медных уголках и застежке выглядела среди ярких блескучих деловых бумаг и скоросшивателей телом инородным, что углядел Андре только теперь.
– Что в ней? – спросил таможенник строго.
– Рукопись моего брата – Георгия Малявина.
– Она залитована?
– Что значит зали-то-тано?
– Залитована! – поправил таможенник. – Это значит проверка в государственном комитете по цензуре. После чего ставится штамп, число, подпись ответработника.
– Но это рукописный текст. Черновики. Это написано до революции братом. Это как письма, которые никого, кроме моих родственников, интересовать не могут. Тем более цензоров!
Таможенник снова улыбался, кивал как бы одобрительно, а ответил неожиданно:
– Орднунг ист орднунг! Пройдите к начальнику поста.
Гюнтер стоял сзади, дожидаясь своей очереди, с недоумением, а может быть, и осуждением.
– Гюнтер, я привез рукопись брата из Уфы. На ней нужен штамп – залитовано. Пожалуйста, позвони в посольство, получи консультацию.
На бумажке написал слово «zalitovano» и отдал ее Гюнтеру. Дотошно и медленно, как объясняют детям, отставшим в развитии, Малявт объяснял русским чиновникам про рукопись брата в кабинете начальника аэропорта. Сюда же перезвонил официальный представитель объединенного королевства Бельгия, но начальник таможенного поста в Шереметьевском аэропорту твердил неуступчиво:
– Нет, не могу пропустить.
Начальник аэропорта Смирнов, настороженный поднявшимся перезвоном, отвел в сторонку таможенника, сказал:
– Василий, выпусти ты его к чертям собачьим!
– Рад бы, но начальство мое не велит, – ответил тот с виноватой улыбкой, потому что портить ему отношения с аэропортовским начальством совсем не с руки.
