Дело пошло. Я нашла еще одно предложение, большое и толстое, крайне удобное, потому что в него можно было впихнуть практически все что угодно. Я сдвинулась с мертвой точки. Можно было печатать. Я разложила карточки, подложные пнинопредложения, коктейльные салфетки, Барби и пластмассовых человечков но всему столу.
Я знала, что с рассказом о победе и поражении я не справлюсь, я ничего не понимаю в победах и поражениях, да и в спорте тоже, — уж всяко не так, как Руди и Малыш Рут, так что я припомнила, что могла, о том, как занимаются любовью, и стала писать в этом ключе: риск, покорность. Я почти забыла эти чувства, и все же я писала. Чтобы удержать внимание читателя, я использовала все подспудно-возбуждающие слова, какие смогла впихнуть в текст. Эти сведения я почерпнула из статьи для «Современной психологии», которую так и не опубликовали. Некоторые слова в печатном виде вызывают явственные эротические переживания — для женщин это, разумеется, «удовольствие» или «неглиже» — и другие, куда менее очевидные. Для мужчин, понятное дело, «твердый» и все возможные обозначения полового члена, но кроме них — слова, про которые так просто не догадаешься, например «блин», «гараж», «метраж». Их я и использовала вкупе со всеми сексуально-окрашенными глаголами, какие пришлись к месту («долбить», «вставлять», «проникать» и прочие), плюс все до последнего Рудины слова с салфеток. Вышло шесть страниц.
Готово. Игра окончена. Победа досталась Малышу. Слились в экстазе две мои главные слабости: нелюбовь к спорту и сомнительный литературный дар. Лицо мое было покрыто испариной, на ребрах выступил пот, будто после оргазма.
Сцена вышла слабенькая. Я уже слышала голос своего агента, возвещающий, что это никуда не годится, но мне почему-то было утешительно думать про голос агента. Пошлю все это Марджи и буду жить дальше.
Я распечатала скверную бейсбольную сцену и положила ее в конверте у входной двери. Приняла душ, постояла под горячей водой, ощущая покалывание каждой струйки. Надела самую мягкую одежду и на цыпочках прокралась в темноте к почтовому ящику — оставила конверт Биллу. Подняла металлический флажок на ящике и минутку постояла, впивая ночь.
Показались звезды, я вспомнила, как однажды плавала с кузеном на яхте в августовский звездопад.
— Персеиды, — сказал он.
Мы лежали навзничь по разные стороны мачты, глядя вверх. Я загадывала желания на падающие звезды (похудеть на два килограмма, получить хорошую работу, найти жениха со сладким запахом и
Утром, пока я прикидывала, какой мне нынче подойдет завтрак (пшеничное толокно — это для кого?), прозвонился Джон. Он был неподалеку, интересовался, нельзя ли оставить у меня собаку на ночь. Я ему что, собачья сиделка? Псину он мне может доверить, а детей — нет. Я сказала «да» только ради того, чтобы понять, чего это его так быстро снова принесло в Онкведо.
Почти сразу же зазвонили в дверь.
— Вот, — сказал Джон, протягивая мне поводок-рулетку. — С этим поводком тебе будет проще, она ведь тебя, наверное, плохо слушается.
Он ненамеренно мне хамил. Он считал себя молодцом. И другие считали его молодцом. Айрин считала его молодцом — молодец, что позарился на меня. Псина, судя по всему, считала его Богом, она привалилась к его ноге и взирала на него с обожанием, которого он совсем не заслуживал.
За тонированными стеклами его спортивной машины я разглядела Айрин.
— Собаку возьму, но за это ты дашь мне лишний день с Дарси и Сэмом.
— Барб, у нас же договоренность. Официальная.
— Понятно. Тогда забирай свою псину.
Я протянула ему поводок.
Он уронил голову, явно пытаясь взять себя в руки.
— Ну почему с тобой всегда все не слава богу? — Я знала, что на это можно не отвечать. — Ладно, в этом месяце получишь лишний день.
Я взяла поводок.
— Куда это вы? — поинтересовалась я, хотя это было решительно не мое дело.
— К семейному психологу, — сообщил он.
Это сорвало меня с катушек. Вот как, прется туда выслушивать, что чувствует Айрин, а на то, что чувствую я, ему всегда было наплевать. Я ухватила псину за ошейник и потащила в дом, хотя она весила на добрых пять кило больше меня. Хотя, возможно, наоборот.
Захлопнула дверь.
— Сейчас лопну от ярости, — поведала я Матильде, оказавшись внутри. Она уселась мне на ногу. Кожа на ней висела мешком — похоже, в расчете на то, что она вырастет еще больше. Матильда бросила на меня взгляд, который — если бы я верила в челове-коподобие животных — можно было бы интерпретировать так: «Нашла чем удивить».
