Кузнецов просил ответить просто и ясно, а если бы вдруг узнал, что происходит в жизни Павла, - он бы Павла перестал числить в союзниках. Его жена - а Павел называл Юлию Мерцалову именно женой - каждый день виделась с этими вальяжными людьми, с депутатами, министрами, лидерами партий, и Павел много слышал о них. Юлию Мерцалову подвозили домой длинные лимузины, и она, прощаясь с энергичными богатыми провожатыми, подставляла щеку и улыбалась. Юлия рассказывала ему про вечера, которые проводила на приемах в закрытых клубах; там, среди мягких кресел, свечей, гобеленов, солидные люди решали, какую газету поддержать, а какую нет, какому политическому движению назначено будущее, а какое завтра умрет. И - совсем как Кузнецов сегодня - Павел задавал растерянные вопросы. Зачем тебе встречать этих мерзавцев, спрашивал Павел, зачем сидеть за одним столом? Этот Щукин - он же подонок Кротов - взяточник и карьерист, разве нет? Юлия отвечала: это моя работа, от подонков многое зависит. Что делать - других нет. Как я устала от них, если бы ты знал. Боже мой, как я устала. И Павел соглашался с ней: дело - есть дело, надо встретиться с хамом, который дает деньги на газету, надо посидеть в кафе с вором, который размещает на первой полосе рекламу. Разве его собственная стратегия отличалась от стратегии его жены?
- Да, - сказал Павел Кузнецову, - они решают, конечно, многое. Но не все. И боятся других, которые тоже что-то решают. Они все друг друга боятся, эти мерзавцы, - он не удержался, слово «мерзавцы» употребил.
- Понимаю, - сказал Кузнецов, - демократия. Сталина не боятся и рады. Раньше Сталина боялись, а теперь Кротова. Лучше им стало. Слышал я, - сказал Кузнецов задумчиво, - было время, у нас банкиров стреляли. Теперь не стреляют?
- Теперь по-другому делают. Отнимают деньги, а банкира шлют куда подальше - чтобы не мешал.
- Ему там, поди, неплохо. Деньги все не отнимут. Он и на остаток проживет, не похудеет, - сказал Кузнецов. - Стрелять, оно надежнее.
И человек на соседнем участке поддержал его:
- Верно говоришь.
- Или мы их закопаем, или они нас.
- Хороший сегодня денек: серенький - и без ветра.
Человек, стоявший над соседней могилой, повернулся к ним - это был Струев. Кузнецов, который хорошо запоминал лица, подошел к нему. Узнавать Кротова или Голенищева ему не хотелось - но Струева он приветствовал.
- А я отпустил одного. Банкир. Хотел прибить, а не стал.
- Ты с банкиром дрался?
- В руках его подержал.
- А охрана? - спросил практичный Струев.
- Не было охраны. Так, вертелись разные деятели.
- Сколько их было? - спросил Струев.
- Пятеро. - Кузнецов сосчитал.
- Ах, пятеро. Это пустяки.
Кузнецов посмотрел на Струева с уважением. Человек с кривыми зубами ему нравился.
- Вот ты человек бывалый, - сказал Кузнецов уважительно, - ты мне скажи, если женщина воет, это она от удовольствия воет - или от боли?
- Я одну женщину знаю, - ответил Струев, - она на луну воет ночью. Думаю, от злости воет. Но она революционер - ей положено.
- А лет ей сколько? - спросил Кузнецов.
- Сто.
- Понятно, - сказал Кузнецов, - если бабе сто лет - как не выть.
В памятном разговоре с Анжеликой он сказал:
- Могу адрес Кротова дать. Иди к нему, счастье упустишь.
- А что думаешь, в этой дыре сидеть буду? Так моя молодость зря пройдет.
- У Кротова квартира большая, - сказал Кузнецов, - тебе понравится.
- Может, он меня ждет. Я знаю, когда у мужчины интерес. Ага, ревнуешь? Надо по-честному. Ты скоро трехкомнатную продашь, а мне - что? Переживаешь, что я ухожу? Ага, страдаешь.
- Нет, - сказал Кузнецов, но ему стало неприятно, что она уходит.
- Молодость упускать, кому хочется? Ты не думай, я к тебе дружеские чувства сохраню, ага. Я тебе уже добро сделала, квартиру сторговала, и еще сделаю.
Анжелика ушла, а Кузнецов напился и лег спать. Утром соседи сказали ему, что подали заявление в милицию: описали безобразный дебош, проститутку в белых ботфортах, битье стекол, матерные выражения.
- Соглашайся на комнату, - посоветовал пенсионер Бесфамильный, - с людьми надо в мире жить. А то выдумал: однокомнатную ему подавай. Согласишься - и мы заявление заберем.
- Не надо мне ничего, - сказал Кузнецов. - Отвяжись.
- Так-то лучше. С людьми надо по-человечески. За добро-то добром платить надо, Саша. - Голос Бесфамильного дрогнул, и старческий глаз его увлажнился.
