- А почему это - нам однокомнатную? - сказала Анжелика. - Законов таких нет - семье однокомнатную давать. А если ребенок? Двухкомнатную нам надо, не меньше. Тем более ребенок у меня уже есть, ага. Дочка маленькая. Он ей куклы покупает. И еще одного ребенка заведем. А если разнополые будут? Нам трехкомнатную надо, вот что. Правительство о матерях заботится. Хитрые какие, однокомнатную предлагают. А может, я буду мать-героиня, тогда что?
- Так я и знал, - горько сказал пенсионер Бесфамильный, - в последний момент Кузнецов нам подлянку устроит. Ну, ничего, Кузнецов, и на тебя управа найдется. Расскажем, какие ты здесь оргии устраиваешь.
- Умные какие. Ну и мы не дураки. Защиту найдем, ага. Я профессора знаю, он открытия делает, про него в газетах пишут. Пропечатает, какие вы нечестные.
Анжелика вышла из-за спины Кузнецова и предстала перед соседями во всем своем великолепии - белые ботфорты до середины бедер, короткая юбка, едва прикрывающая трусы, чулки в крупную сетку, нижняя часть которых пропадала в недрах ботфорт, но верхняя просматривалась легко, будоража воображение пенсионера Бесфамильного. Пенсионер поглядел на Анжелику и лишился дара речи.
- Ага, думаете мужа обмануть? Не выйдет. У нас четкая крыша, все схвачено, понял?
Бесфамильный хотел подать реплику, но вставная челюсть беспомощно щелкнула, а слов никаких не последовало. И что тут скажешь?
- Ты мне под подол не заглядывай, - сказала Анжелика, - у меня муж ревнивый.
Пенсионер Бесфамильный перевел взгляд с бедер Анжелики на ее грудь третьего номера полноты.
- Сиди тихо, - сказала ему Анжелика, - неприятностей хочешь? Ага, не хочешь. Тогда рот закрой - и больше не открывай. Понял?
Она повернулась к Бесфамильному задом и пошла прочь по коридору, вращая бедрами.
Вернувшись в комнату, Анжелика продолжила прерванный на кухне диалог. Она уперла руку в бок и сказала Кузнецову так
- Вот и верь мужчинам, ага. А говорил, интереса нет. Говорил, жениться не хочешь. А теперь выходит - я тебе жена.
- Это я так сказал, чтоб отстали.
- Ага, вот твое слово чего стоит. Сказал - а теперь назад. Да мне и не больно надо, между прочим. Ты меня не спросил, может, я за тебя и не пойду.
- Мне не надо жены, - сказал Кузнецов, - у меня денег нет.
- А врать не надо, ага. Денег у него нет. Скопидом. Трехкомнатную продадим - вот и деньги. Мне один мужчина рассказывал, какие теперь цены. Мы, может, сто тысяч зеленых получим, ага. Имей в виду: женишься или нет, а здесь мы деловые партнеры.
- Никто трехкомнатную не даст, - сказал Кузнецов, - и просить не стану. Мне здесь хорошо.
- Сторговала для тебя квартирку, а ты меня кинуть хочешь? Хорош муженек. Ну, не ожидала от тебя. Думала, у нас любовь, ага. Ничего, другого найду, не все такие, как ты, нечестные.
- Ищи, - сказал Кузнецов, - отсидись у меня с недельку, а потом ищи.
- Гонишь, значит? Сначала с работы забрал, клиентов распутал, а теперь гонишь? А он, между прочим, банкир, ага.
- Зачем орала тогда? Я думал - тебя обижают.
- Я выла, - объяснила Анжелика, - а когда вою - это значит, все хорошо.
- Ты кричала.
- Что ж, я сама не знаю - кричу или вою? Говорю тебе: выла. А ты взял и все испортил. О себе только думаешь, правы твои соседи. О себе, все только о себе. Найди мне теперь такого мужчину - чтобы с деньгами и либерал. Найди, найди! А другой - лысенький - он вообще намерения имеет. Видел, как он меня за руку брал? У меня сердце забилось, ага.
- Кротов, что ли? - спросил Кузнецов.
- Ага, Кротов. Мы так беседовали интересно. Он, может, президентом будет. И фотографией увлекается.
Ничего этого Кузнецов не рассказал Павлу.
- Скажи, - спросил Кузнецов своего родственника, - вот эти деятели: Кротов, Щукин, ну и всякие такие - они много чего решают? Важные?
Кротов и Щукин - мерзавцы, так надо отвечать, но это будет нечестно. В конце концов, банкиры и депутаты были ему ближе, чем Кузнецов. Павлу приходилось встречать таких людей, какие Кузнецова бы испугали. Он картинами собирался изменить мир - но этого Кузнецову не объяснишь. Когда он писал, то думал так: я напишу эту картину, и картина покажет, где правда. Потом он заканчивал картину, и открывалась выставка, и он ехал на вернисаж в Берлин или Лондон. И подходили журналисты, и спрашивали, хочет ли Павел изменить мир - и Павел говорил, что хочет. И тогда другие банкиры, не те, которых он ненавидел, но воспитанные, хорошие, с ласковыми руками, покупали его картины. И всякий раз Павел говорил себе: что ж, эти деньги дадут возможность работать дальше, теперь я напишу такую картину, что все станет ясно окончательно. И он готовил выставку в Москве, ту самую, звонкую и окончательную, решительную - как пронзительный голос трубы на башне замка. Еще немного, и я сумею ответить сразу всем. Я скажу: поглядите - здесь все сказано, и покажу на картины. И каждый увидит. Я покажу Кузнецову картину «Одинокая толпа», где в самом центре я нарисовал его. Я покажу ему картину «Структура демократии». А пока - что я могу ему сказать?
