- И кого же ты спас? Бабок, у которых сторговали квартиры по пять рублей, чтобы продать за тридцать тысяч? Областных следователей, которых областные бандиты запугали и купили? Кооператоров, которых пустили в расход? Они все твоего вранья начитались, Боря, - про средний класс и благородную наживу. Ты их спасал? А может быть, ты спасал комсомольских активистов, которые теперь живут на Багамах? Впрочем, - добавил жестокий Струев, - разумный врач должен разумно выбирать пациентов: ниже секретаря райкома ты, думаю, не практикуешь.
- Ты лжешь! - ответил Кузин. - Тебе надо найти виноватого, и легче будет, если виноватым окажусь я. Но ты сам знаешь, что соврал, - медалей от государства я не получал. Я обличал несправедливость, где мог! Мы оба увидели раковую опухоль - тогда, давно. Только ты решил убить пациента, чтобы уничтожить рак, а я - врач: я стараюсь больного лечить.
- Рак есть всегда, - сказал Струев. - Государство живет за счет общества, как рак живет за счет организма, - другой пищи не имеет. Штука в том, что как только сдохнет организм - и рак тоже сдохнет. Поэтому государство вынуждено поддерживать общество, рак не спешит, ест народ медленно. Так государство и расширяло Россию - толкало ее вправо и влево: ему же на ней, толстомясой, надо жить, оно себе пищу готовило. А сейчас понятно стало - не спасти уже общество, отмерен срок, а раз так, то и рак стесняться перестал: жрет в три горла, торопится. Жрет - и переживает: ведь и сам он умрет, когда до костей проест народ; закопают общество, и его закопают. И что же раку остается делать? А только одно - растащить организм на части, продлить агонию. Распадется это государство на два, на три, на десять, лишь бы хоть на день, да пережить поганое варварское общество. Раньше мы с тобой кормили рак тем, что служили обществу, - а теперь должны служить непосредственно раку: ничего другого не осталось. Ты на это рассчитываешь, Боря?
- Нет, - ответил ему Кузин, - я рассчитываю на другое. Я рассчитываю на то, что мои статьи, книги, выступления - рано или поздно сформируют в России свободную личность. Я рассчитываю на то, что неустанное учительство - а именно учителями народа и были Чернышевский, Герцен, Достоевский; я и себя причисляю к учителям, - когда-нибудь себя оправдает. Не бесплодные одноразовые подвиги, а ежедневное кропотливое образование - вот на что я рассчитываю. Я рассчитываю на то, что если я буду на стороне закона и права (пусть даже этот закон извращается подлыми правителями), то и мои читатели приучатся уважать закон. Тогда Россия встанет на исторический путь развития. И ничего важнее для будущего России я не знаю.
- Что ты, Боря, - сказал Струев, - о какой России ты говоришь? Ты Подмосковья толком не знаешь, при чем тут Россия. В Одинцовском районе, в сорока километрах от города, в деревне Грязь застрелили мужика - и нет надежды на закон. Какой закон, если все разумно распродано в рамках личного обогащения? Следователю надо кормиться, и прокурору детей на каникулы надо слать. Застрелили парня, как собаку, и бросили в канаву - во имя логики первоначального накопления, к вящему торжеству морали Запада.
- При чем здесь Запад! - сказал Кузин. - На Западе как раз мужик бы уцелел. Всегда так в России было, и западные идеи тут ни при чем. Сам виноват - связался с ворами.
- Верно. И дела до него истории нет: не диссидент, не интеллигент, не банкир, не еврей - сам виноват в своей судьбе, пьяная скотина.
- Бесправная страна, - согласился Кузин и кстати вспомнил свои беседы с депутатом Середавкиным: тот тоже сетовал на криминогенную среду. Кузин скорбно развел крепкими руками. - Такая у нас страна. Тебе до этого алкоголика какое дело? - спросил он.
- Дело простое. Его смерть я вам не прощу. Не прощу ни тебе, ни Луговому, ни Тушинскому - не прощу вам деревню Грязь и этого мужика, сдохшего в канаве. Не прощу того, что вы двадцать лет ему врали, что он свободен, а сами лебезили перед его начальством - перед префектами, директорами и банкирами, - они полезнее в деле образования. Вы знали прекрасно: случись что - мужик окажется крайним, ему никто не поможет. Внушили мужику, что он освободится, если будет ишачить на новое начальство, - точно так же, как когда-то сделали большевики. Вы повторили то же самое, но циничнее, без пафоса. Сами не убивали, нет, и мужику все одно - подыхать. Но вы его смерть узаконили и назвали победой прогресса, а с его убийцами шампанского тяпнули на конгрессе в защиту культуры. И этого я вам не прощу, сволочи.
- Я ничего про эту смерть не знаю и в деревне Грязь не бывал. А ты в этой деревне, подозреваю, оказался случайно, - сухо ответил Кузин. - Вероятно, поехал на пикник с девочками и ужаснулся мерзости русского быта. Так часто бывает с художниками.
