- Верно, - сказал ему Струев, - бывает. И со мной было именно так. И вот что я решил. В стране, где выдумывают теории, чтобы оправдать то, что десять миллионов живут за счет ста тридцати миллионов, я буду на стороне большинства. Не потому, что большинство право. А потому что надо быть со слабыми. Не потому, что теории глупые. А потому, что быть паразитом и трусом - противно. Потому что теории выдумывают здесь для того, чтобы пролезть в число управляющих. Любая цивилизаторская теория здесь - это оправдание паразитизма и разрешение начальству дальше гробить народ. Русский европеец - это опричник.
И Борис Кириллович Кузин, прекрасный полемист и оратор, Кузин, который мог бы сказать, что его «Прорыв в цивилизацию» написан именно против произвола и опричнины, - Кузин ничего не ответил.
Струев сказал:
- Конечно, жизнь интеллигента стоит дороже, чем жизнь овец. Но жизнь все равно подходит к концу. Тебе теперь сколько? Пятьдесят пять?
Кузин не ответил.
- Вот и мне столько же. По-моему, стоит рискнуть.
Кузин не отвечал. Потом сказал:
- Но это преступление, это дурно. Напрасно ты мне рассказал об этом.
- Донесешь?
- Прежде всего, я постараюсь переубедить тебя. Ты все-таки гуманист.
- Ни в коем случае. Я в абстракциях не силен. Но простые вещи понимаю.
- Какие же?
- Надо смыть позор.
- Глупейшая авантюра.
- Верно, - сказал Струев. - Авантюра. Только почему глупая?
- Террор в принципе не умен. Убьешь негодяя - и что дальше? Так все бомбисты действовали - и каков результат? Либо новый мерзавец приходит на смену, либо революционер занимает место убитого - и сам становится мерзавцем. Ничего изменить политическое убийство, или революция, или бунт не могут. Глупость - и больше ничего.
- Глупость, значит, - сказал Струев. - Не глупее, однако, чем обещание переделать Россию в пятьсот дней. Не глупее, чем желание насадить в снежной стране южноамериканские порядки. Не глупее, чем план внедрить западные законы в государстве, которое лежит на востоке. Не глупее, чем считать, что осчастливишь сто миллионов тем, что десяти тысячам дашь право быть счастливыми. Не глупее, чем брать пример с Европы, которая катится черту в зубы. И уж ни в коем случае не глупее, чем идея - возложить исполнение либеральных реформ на полковника госбезопасности. Не глупее всего этого. А вообще, с точки зрения абстрактного блага, - да, затея глупая, согласен.
- Признаю, - сказал Кузин, - все перечисленное тобой - неумно. Ошибок много допущено. Но кто мог знать, Семен! Кто мог предвидеть! Какие планы были! Великие планы! И что теперь - убивать?
- Так уже убивают, ты разве не знал? Убивают давно, каждый день, тебя никто и не спросил - а убивать начали сразу же, как только прогрессивные решения приняли. Ты посчитай - включи сюда Ирак, Югославию, Чечню, Палестину, Молдавию, - посчитай и добавь придурков-коммерсантов, которых отстреливают, как уток на охоте. Посчитай резню на окраинах империи. Посчитай бабок, которые сдохли без пенсии, пионеров, которые пошли в штат вооруженной охраны, беженцев и прочую мелкую сволочь. Убивают все равно. Ты Лугового пожалел? А почему именно его? Он что, хороший человек?
Борис Кузин прошелся по маленькой кухне - шаг вперед, два назад.
- Почему ты рассказал об этом мне? - спросил он.
- Потому, что у меня нет человека ближе, - сказал ему Струев, - потому, что ты стал толстый и смешной, но лучше тебя никого нет. Потому, что у тебя самое прекрасное лицо, какое я видел, а то, что ты отъел себе задницу, - пустяки. Потому, что ты действительно - совесть этой страны, и что же делать, если у страны такая совесть. Потому, что ты должен знать, что я делаю.
- Заметь, Семен, я не просто не одобряю твой план - но считаю его бессмысленным, ужасным и преступным. И надеюсь, что это очередная струевская шутка. Разумеется, ты можешь быть спокоен в отношении доноса. Однако с этим знанием жить не просто. Любопытно: зачем нужно, чтобы я знал об этом?
- Потому, что ты написал книгу «Прорыв в цивилизацию», потому, что я когда-то поверил тебе, вот и отвечай за мою веру. Теперь тебе придется знать немного больше, чем ты знал раньше, - вот и живи с этим. Мы столько лет дрожали бок о бок при советской власти, и тогда не отважились ни на что - неужели и теперь не отважимся? За себя, за меня, за нашу братскую любовь - надо отвечать. Я отвечу, как сумею. Вот и ты отвечай.
- При чем здесь моя книга? - спросил Кузин, багровея. - Ну, написал я книгу. И, между прочим, книгу написал прекрасную. Если бы следовали моим рекомендациям, ах, что говорить! Я и сейчас подпишусь под каждым словом. Ну, не под каждым буквально, есть недоработки, но вектор мысли верный! Какая связь между книгой - и преступлением? Если я правильно понял, - Кузин перестал ходить по кухне и замер, пораженный мыслью, - ты хочешь сделать меня соучастником?
