- Когда ты писал книгу, - сказал Струев, - тобой двигала храбрость, а получилось, что зависть и страх. Когда ты писал книгу, ты хотел блага для всех, а пришлось дружить с начальством, летать на конференции, врать и лебезить. Интеллигенция - это, конечно, паршивый материал, но можно сделать так, чтобы твоя книга опять зазвучала.
- Последние годы, - сказал Кузин, - мы с тобой почти не виделись. Когда виделись, ты смеялся надо мной. А теперь приглашаешь в сообщники. - Мысль о сообщниках не давала ему покоя.
- Было тошно слушать твое вранье, я его переживал, как свое. Я потому говорю с тобой сегодня, что хочу извиниться за те годы. Я бы разделил свою судьбу с тобой - да делить уже нечего. Знаешь, - сказал Струев, - я часто говорил тебе гадости. Не очень мне нравилось, как ты живешь, и друзья твои какие- то противные, - Струев поглядел на Клауке, - несимпатичные друзья. Не получилось у нас с тобой разделить жизнь - ну ничего, в другой раз. Прости.
- Ты знаешь, что ты - провокатор, - не спросил, но сказал утвердительно Кузин.
- Провокатор, - сказал Струев. - Правда, целей не прячу.
- Послушай, - сказал Кузин горячо, - считай, что перформанс удался. Ты меня разыграл, и я поверил. Пора остановиться. Прошу тебя, - сказал он, и голос его задрожал от усилия сказать убедительно, - если это не игра - откажись от этой глупости. Понимаю, ты во власти азарта - но ты свободный человек, ты можешь передумать.
- Нет, - сказал Струев, - никакой свободы.
- Есть свобода, - сказал Кузин, - есть свобода, есть право, есть демократия, есть все то, во что я верил и верю! И лучше этого ничего не придумано. Есть цивилизация, и за цивилизацию и свободу я готов умереть. Но не убивать! Пойми - не убивать!
- Когда-то, - ответил ему Струев, - мы жили в паршивом государстве. Потом построили другое государство, еще гаже. И правят нами подонки хуже прежних. А оправдание для их правления придумал ты.
- Я хотел другого, - сказал Кузин. - Мой труд не пропадет даром.
Струев промолчал.
- Его ты убьешь, - сказал Кузин, - а дальше что делать станешь?
- Найдется работа, - ответил Струев. - Дупель вложил столько денег в парламент, что они проголосуют, за кого хочешь. У этих денег сейчас хозяина нет - посадили хозяина. Так и играл Луговой - правильно играл; он дал Дупелю время заплатить, чтобы дальше действовать самому. Старик хорошо рыл, в правильном направлении, не спешил. Неужели я не вроюсь под его подкоп? План простой - рыночный план: то, что уже оплачено, - забираем. Надо взять штаб партии, подлецов и кретинов выбросить, возглавить движение.
Куплю пару важных сенаторов, они на рынке есть.
- Середавкин, - машинально сказал Кузин, - берет миллион.
- Дадим миллион Середавкину.
- А потом что? - спросил Кузин. - Программа у тебя есть?
- Есть программа, - сказал Струев.
- Ты пойдешь прямо сейчас? - спросил Кузин.
- Нужно в несколько домов успеть. Бронную оставил напоследок.
- Побереги себя, - сказал Борис Кузин.
- И ты, - сказал Струев, - побереги себя.
Он подошел к Кузину и обнял его за плечи. Так они стояли, прижавшись щекой к щеке. Потом Струев сказал, оскалясь:
- Ты постарайся, опиши эту цивилизацию.
И Борис Кузин ответил:
- При чем здесь цивилизация, братишка.
Струев уже был на пороге, когда Кузин спросил:
- Клауке нас слышал. Может быть, это тебя остановит?
- Донесет? - Струев с безмерным презрением поглядел на Клауке. - Этот слизняк? Вряд ли. Испугается, что самого возьмут за жопу. Затаскают по следователям. Станут допрашивать, выяснят, что профессор подделками торгует. Посадить не посадят, а деньги отберут. Больших денег нет, понимаю, но те, что есть, - отберут. Ничего он никому не расскажет. - Струев шагнул прочь, потом обернулся. - А впрочем, ты прав. Береженого бог бережет. От спекулянта всего можно ждать. Надо ему язык вырвать. Для верности.
- Как это есть вырвать? - от волнения Клауке стал ошибаться в русском языке. - Вас ви говорить? Майн язык рвать нихт. Не можно!
- Можно. Сейчас вырву,- сказал Струев. - Открой рот, Клауке.
- Я держать мой рот закрыт! - закричал Клауке, не разжимая, однако, губ, и оттого крик вышел невнятным мычанием.
- Хорошо. Смотри у меня: слово скажешь - язык вырву.
И, оставив немца в совершенном страхе, Струев покинул квартиру.
Когда Струев ушел, Клауке не сразу отважился открыть рот. Он хотел удостовериться, что Струева действительно уже нет в квартире, и внимательно прислушивался, как хлопают двери лифта. Наконец он сказал:
- Я понимаю, что это шутка художника была здесь. У Струева концептуальный ум есть, да. Даже очень остроумно придумывал свой план. Смешно, ха- ха-ха. Оригинально весьма.
- Да, - сказал Кузин, - смешно.
- Это ведь есть вполне безобидный шутка, нихт вар?
- Да, - сказал Кузин, - очередной перформанс Струева. Комично, правда?
- О, та! Ошень смешно! - Неожиданно у Клауке появился акцент, он словно разучился говорить по-русски.
- Но мы никому не расскажем, подождем, пусть сам мастер предъявит публике идею. Не станем никому говорить.
- Никогта! - страстно сказал немец. - Никогта! Я не говорить кайне ман никогта найн ничего!
