Если бы прогрессивно было то, что нравится, как было бы хорошо. Если бы актуальным было только приятное и красивое, то-то было бы здорово! Можно было бы жить в Италии и рисовать итальянские пейзажи. Но нет — нельзя! То время миновало безвозвратно. Искусство Италии определяло мир пятьсот лет назад, затем актуальным стало искусство Франции, потом — Германии, а сегодня — Америки и Англии. Каковы молодые таланты среди англичан — о, это не чета иным народам! Смотреть на это, возможно, и не слишком приятно, но то, что это прогрессивно, отрицать не приходится. Да, никто бы не подумал сорок лет назад, что англичане что-то понимают в искусстве, — а вот поди ж ты! Да, думал Гриша, это закон истории: порой приходится выбирать не совсем то, что буквально привлекает. Порой прогресс выбирает в качестве своего агента вовсе не симпатичную страну. Почему Германия перестала быть лидером в Европе? Казалось бы, каких-то пятнадцать лет назад — Гриша застал это время в Германии — как мчалась она по дороге прогресса! Отчего не прекрасная Франция, где так вкусно едят и пьют, стала представлять цивилизацию, а вырвалась вперед дождливая Англия с ее мерзейшими сосисками по утрам и отвратительным пивом? Надо просто понять, что прогресс не всегда приятен, вот и все. Что делать, приходится принимать прогресс таким, каков он есть.
Гриша встал и подошел к Саре Малатеста.
Сара смотрела на слегка растрепанную прическу Гриши, его несколько всклокоченную бородку. Человек искусства, он чувствует сильно и переживает глубоко, вот о чем свидетельствовал вид Гузкина. Искусство, говорил облик художника, делает человека уязвимым — он слишком открыт переживаниям, чтобы владеть собой.
— Вы должны показать свое искусство в Лондоне, — сказала ему Сара, и Гриша ответил, что он здесь не ради картин.
— Я могла бы вам помочь, — заметила Сара, а Гриша сказал, что да, именно она и может ему помочь; впрочем, не о выставке он думает сейчас.
— Тогда зачем же вы здесь? — спросила Сара, и Гриша ответил, что она это знает сама.
— Такой человек, как вы, — заметила Сара, — не должен ничего делать случайно. Вы приняли решение, Гриша? — Сара говорила безмятежным голосом, но внутри у Сары бушевала буря.
Гриша ответил, что действительно долго думал над поездкой в Лондон.
Ах, рациональный ли я человек? — вот о чем говорила растрепанная прическа художника, — или я просто взволнованный человек, человек растерянный и ищущий счастья?
— Я принял решение, — сказал Гузкин сдавленным голосом. Голос получился сдавленным оттого, что Гузкин изначально собирался придать ему немного взволнованную интонацию, но — пока говорил — действительно разволновался не на шутку, и звуки вышли из его подчинения. Принял решение! Легко сказать, думал Гузкин. Жизнь отдаю, вот что. Чего-нибудь да стоит моя жизнь. Бледность разлилась по его лицу, капли пота показались на висках. Он хотел изобразить волнение, но разволновался куда более намеченного.
И, чтобы успокоить Гришу, Сара взяла его за руку.
— Вы можете не сомневаться во мне, Гриша, — сказала она просто, — я действительно хочу вам помочь, действительно хочу вам счастья.
Если в поведении Гузкина и присутствовал некий расчет, то Сара Малатеста испытала в этот момент подлинно глубокие чувства. Она везла Гришу Гузкина в свой лондонский дом, не выпуская его ладони из своей. Так же, продолжая держать художника за руку, она ввела его в дом. Сара Малатеста была вовсе не молода, но она была уверена, что жизнь ее — подлинная, страстная, любовная — начнется только теперь, после того, как она назовет этого человека своей собственностью.
Гузкин покорно давал себя вести и шел вперед, не поднимая глаз. Единственный раз, когда он поднял взгляд, он увидел смоляные кудри своей спутницы — и седые корни волос там, где Сара еще не успела их покрасить. Гриша отвел глаза; он шел вперед без радости, но с отчетливым сознанием того, что поступает единственно правильно. Гриша отметил, что дом, в который они приехали, большой и уютный. Они миновали гостиную (полотна с полосками и загогулинами — м. б., Сэм Френсис?), столовую (инсталляции из железных квадратиков — м. б., Карл Андре?), кабинет (с потолка свисают веревочки и палочки — м. б., Кальдер?) и вошли в спальню. Огромный свинцового цвета холст, замалеванный снизу доверху серыми закорючками, висел над кроватью. Кто бы это мог быть, подумал Гриша ревниво. Он думал про искусство, вовсе не про то, что должно с ним сейчас произойти. И что толку было бы в размышлениях?
Когда они покидали ресторан, Ричард Рейли успел сказать ему важную фразу.
