Даже страшно подумать, что бы стало с носителем свободы, если бы он однажды выиграл героическую битву и освободился от ненавистного порядка вещей — мастер клякс и полосок остался бы в чистом поле, навсегда изгнав мещанский порядок, а боевик добился бы независимости своей гористой местности — и оградил ее пограничными столбами. А дальше-то что делать? Коз пасти? Мазать квадратики до конца времен? Самосознание человека с автоматом (когда он окружен вниманием прессы и лично Голды Стерн), самосознание гражданина, совокупляющегося с хорьком (когда он окружен вниманием прессы и лично Розы Кранц), — в корне отличается от самосознания человека, занимающегося скотоложством или бандитизмом без публичного внимания.
Выгода — взаимная. Свободолюбие нужно цивилизации как рычаг для управления экономикой, как стимул рынка, но и цивилизация нужна свободолюбцу — иначе какой же от свободы прок? Чеченский партизан и Открытое общество связаны так же, как авангардист и художественный рынок.
— Вот что следует сделать, — значительно сказала Голда Стерн, кладя ногу на ногу, и оранжевые ее колготы вспыхнули, точно знамя освободительной войны (подобно тому, как красные колготы Розы Кранц олицетворяли знамя революции), — вот что следует сделать: пусть наши банкиры… — но, бойко начав фразу, она не нашла, чем ее закончить. — Пусть наши банкиры, да… ну, сами понимаете, что они могут… наши банкиры, хочу я сказать… — Так порой случалось с Голдой Стерн, но она не видела в этом беды: сказанного должно было хватить — банкиры сами надумают, что им делать, им виднее. Но пусть знают, что мы ждем.
И Голда Стерн, и Роза Кранц, и все либеральное общество ждало — но ждало оно не решения (поскольку решения не существовало), а новой инъекции, которая бы позволила не замечать происходящего.
Общеизвестно, что в целях предотвращения серьезного заболевания организму делают прививку против болезни — прививают ему вирус, но в слабой форме. Тем самым организм привыкает к данным микробам, и болезнь ему не страшна. Локальную гражданскую войну использовали в империи как вирус в разжиженном виде — в качестве прививки от настоящей войны. Так же, то есть в качестве прививки от революции, использовали салонный авангард.
Так либеральная империя привыкла создавать маленькие опасности, платить небольшой кровью за покой. Причем каждая новая инъекция должна была устранить последствия предыдущей — а организм просил еще и еще. Авангард, разжиженный и салонный, уже не будоражил мозги в нужной мере, надо иную инъекцию, радикальнее. После прививки авангарда надо прививать национально-освободительные конфликты, после них — гражданскую войну, но не много ли?
Постепенно прогрессивное общество стало наркоманом: оно сделало себе слишком много прививок — и попало от них в зависимость. Авангард, и гражданские войны, и наркопартизаны, и локальные бандитские режимы — были выдуманы ради покоя и стабильности. И метод лечения, выдуманный однажды, показался надежным — еще прививку, еще! Развитие цивилизации укрупнение корпораций, увеличение контроля, политическая коррупция) требуют постоянно повышать дозу впрыснутого свободолюбия. Цивилизация постоянно должна контролировать приток революционных настроений — и направлять в относительно безопасное русло. Квадратиков мало, даешь перформансы, перформансов мало, даешь локальную войну! Еще больше морфия, еще чаще дозу! Пусть в горах бегают эти придурки с автоматами, пусть на сцене скачет этот болван с татуировками, ладно — лишь бы проценты со среднесрочных вкладов росли. Однако прививки стали значить больше, чем предполагалось, — общество, что называется, село на иглу. К тому же сказалось количество впрыснутой дряни: один Снустиков-Гарбо еще ничего, тысяча — хуже, а миллион? Хорошо, если миллион Снустиковых отвечает за культуру. А ну как за свободу? А дать Снустикову автомат? Организм вколол в себя больше вирусов, чем мог выдержать.
Так цивилизация стала жертвой своей собственной хитромудрой стратегии, попала в собственную ловушку.
Обласканный прессой убийца, которому цивилизованные дурни разрешают убивать и грабить ради эфемерного представления о свободе, ради того, чтобы иметь возможность отождествлять свою государственную идеологию со свободой, — он ничем не отличается от художника-авангардиста, обласканного прессой хама, которому разрешается делать глупости и гадости ради этой же эфемерной свободы. Оба — и бандит, и творец — самовыражаются. И цивилизованные репортеры и критики вместо того, чтобы сказать подонкам, что свободы в их дурацком понимании — не существует, аплодируют отважным акциям.
