Риццоли решительно распахнула дверцу машины и вышла. Выпрямила спину, уверенно ощущая на бедре тяжесть пистолета в кобуре. Пусть только сунутся, она готова встретить их.
Она одна поднималась из гаража в лифте, расправив плечи, чувствуя, как гордость побеждает страх. Выйдя из лифта, она увидела других людей, и теперь оружие было лишним. Она прикрыла кобуру пиджаком и перешла в другой лифт, оказавшись в компании с тремя юными студентами-медиками, у которых из карманов халатов торчали трубки стетоскопов. В разговоре они вовсю сыпали словечками из медицинского жаргона, и им это явно нравилось. На усталую женщину, стоявшую рядом, они не обращали никакого внимания. Вот именно, на усталую женщину, прятавшую под пиджаком пистолет.
В отделении интенсивной терапии она прошла мимо столика дежурной медсестры и направилась прямиком в палату номер пять. Там она остановилась и, заглянув сквозь стеклянную перегородку, нахмурилась.
На месте Корсака лежала женщина.
— Прошу прощения, мэм! — раздался голос медсестры. — Посетителям нужно сначала зарегистрироваться.
Риццоли обернулась.
— Где он?
— Кто?
— Винс Корсак. Он должен быть в этой палате.
— Извините, я заступила на дежурство только в три...
— Вы должны были мне позвонить, если что-то случится!
Ее возбужденное поведение привлекло внимание другой медсестры, которая тут же вмешалась в разговор и, видимо, имея опыт общения с обеспокоенными родственниками, попыталась снять напряжение.
— Мистеру Корсаку сегодня утром провели экстубацию, мэм.
— Что это значит?
— Трубка в его горле — ну, которая помогала ему дышать, — мы ее удалили. Он уже пошел на поправку, и его перевели в обычную палату. — И, словно оправдываясь, добавила: — Знаете, мы звонили супруге мистера Корсака.
Риццоли вспомнила Диану Корсак, ее отсутствующий взгляд и усомнилась в том, что телефонный звонок отпечатался в ее сознании. Скорее, он все-таки ухнул в пустоту словно монета в бездонный колодец.
К палате Корсака она подходила, уже вполне успокоившись и взяв себя в руки. Осторожно заглянула.
Он не спал, лежал, уставившись в потолок. Было заметно, как вздымается под простыней его живот. Руки были вытянуты по бокам, словно он боялся пошевелить ими, чтобы не задеть многочисленные провода и трубки.
— Привет, — тихо произнесла Риццоли.
Корсак взглянул на нее.
— Привет, — прохрипел он в ответ.
— Гостей принимаете?
Вместо ответа он похлопал по кровати, приглашая ее устроиться рядом, остаться.
Она пододвинула к кровати стул и села. Его взгляд опять переместился, но не на потолок, как ей вначале показалось, а на монитор, который висел на стене в углу. По экрану бежала змейка электрокардиограммы.
— Это мое сердце, — сказал он. Трубка заметно изменила его голос, и теперь он больше походил на шепот.
— Похоже, тикает нормально, — подбодрила она.
— Да. — Повисла пауза. Корсак следил за монитором.
На тумбочке она увидела букет цветов, который прислала ему сегодня утром. Он был единственный. Неужели больше никто не догадался прислать цветы? Даже жена?
— Я вчера встретила Диану, — сказала она.
Он посмотрел на нее и тут же отвел взгляд, но она успела заметить смятение в его глазах.
— Похоже, она вам не сказала.
Он пожал плечами.
— Ее сегодня не было.
— Наверное, придет попозже.
— Черт ее знает.
Его ответ удивил ее. Возможно, ему самому стало неловко, и он покраснел.
— Мне не следовало так говорить, — произнес он.
— Вы можете говорить мне все что захотите.
Он вновь посмотрел на монитор и вздохнул.
— Ну, хорошо. Все хреново.
— Что именно?
— Да все. Живет парень вроде меня, делает свое дело. Обеспечивает семью. Дает ребенку все, что тот пожелает. Кстати, взяток не берет. И вот в пятьдесят четыре — бац, и сердце отказывает! Лежу вот теперь немощный и думаю: ну, и ради чего пупок надрывал? Я всю жизнь жил по правилам, а вырастил никчемную дочь, которая звонит папочке, лишь когда ей нужны деньги. А у жены башка занята только тем, чего бы еще наглотаться, чтобы словить кайф. Куда мне тягаться с его высочеством валиумом. Я всего лишь тип, который дает ей крышу над головой и оплачивает рецепты. — У него вырвался горький и усталый смешок.
— Почему же вы до сих пор женаты?
— А какая альтернатива?
— Быть холостым.
— Вы хотите сказать, одиноким? — Слово «одиноким» он произнес с такой интонацией, будто это был самый худший выбор. Некоторые делают выбор в надежде на лучшее; Корсак же сделал выбор, просто чтобы избежать худшего. Он лежал, вперив взгляд в зеленую линию на мониторе, которая показывала, что он еще жив. Хорош или плох был его выбор, но итогом оказалась эта больничная палата, где страх соседствовал с горечью сожаления.
«А где буду я в его возрасте?» — подумала Риццоли. Тоже на больничной койке, жалеть о сделанном выборе, мечтать о той дороге, которой так и не пошла? Она вспомнила свою унылую квартиру с голыми стенами, одинокую постель. Чем ее жизнь была лучше жизни Корсака?
— Я все боюсь, сердце остановится, — пожаловался он. — И на экране появится прямая линия. Ужасно боюсь.
— Перестаньте смотреть туда.
— Если я не буду смотреть, тогда кто будет?
