Найти дом рыбака не составило труда, а вот вступить с ним в разговор оказалось невозможно. Стоило взглянуть на его сжатые губы, давно не знавшие улыбки, в его настороженно посверкивающие глаза, как становилось ясно: душа этого человека зачерствела и покрылась жестким панцирем. На то, что рыбак сам отдаст гостю гребень, рассчитывать было нечего. В голове у Джахана созрел иной план. Удалившись от дома рыбака на достаточное расстояние и оказавшись среди холмов, он приказал Чоте остановиться, спрыгнул, а слона привязал к стволу ивы, которую тот при желании мог без особых усилий вырвать с корнем.
– Подожди, я скоро вернусь, – сказал Джахан и быстро зашагал по дороге назад.
Стараясь двигаться бесшумно, как мышь, он прокрался во двор рыбака и проскользнул в сарай, насквозь пропахший рыбой. Там стояло несколько ящиков, но ни в одном из них гребня не обнаружилось. Джахан уже собирался уходить, когда взгляд его упал на корзинку на полу. Дрожащими руками он принялся перебирать ее содержимое. Потрескавшийся черепаховый гребень, украшенный янтарем, лежал на самом дне. Джахан сунул его в карман и метнулся к дверям.
К счастью, Синан так никогда и не узнал, каким образом его ученик раздобыл необходимую вещь. Когда Джахан вернулся со своим трофеем, мастер сказал:
– Мы должны помочь душе той женщины обрести покой. Как у всех мертвых, у нее должна быть могила.
– Но неужели вместо мертвого тела мы положим в могилу гребень? – спросил Джахан.
– Почему бы и нет? Ведь это все, что от нее осталось, – последовал ответ.
Синан и его ученики вырыли глубокую яму под тутовым деревом. Опустили туда гребень. Забросали могилу землей и прочли погребальные молитвы. Таким образом, женщина, явившаяся мельнику во сне, – существовала она в реальности или нет – наконец-то обрела пристанище. На могильном камне высекли надпись:
Весной 1575 года главный придворный астроном Такиюддин стал посещать дом архитектора Синана чаще, чем прежде. Хозяин и гость удалялись в библиотеку, где беседовали часами. В воздухе носился аромат ожидания, явственный, словно запах свежеиспеченного хлеба. И аромат этот так волновал двух мудрых пожилых мужей, что они вновь ощущали себя юношами.
А надо вам сказать, что главный придворный звездочет и главный придворный строитель всегда питали друг к другу уважение. Такиюддин неизменно присутствовал на церемониях освящения мечетей, возведенных Синаном. Как и Синан, он был чрезвычайно сведущ в математике и порой помогал зодчему делать измерения и расчеты. И архитектор, и астроном свободно изъяснялись на нескольких языках: турецком, арабском, персидском, латинском, оба немного знали итальянский. На протяжении многих лет они обменивались книгами и идеями, а может, как подозревал Джахан, и делились друг с другом сокровенными тайнами. Их объединяла не только любовь к числам и математическим законам, но и любовь к своему делу. Оба непоколебимо верили, что у человека имеется лишь один-единственный способ отблагодарить Аллаха за те способности, что Он ему даровал: трудиться, не жалея сил.
Но несмотря на то, что у них было немало общего, трудно было найти двух более несхожих людей. Такиюддин был человеком, одержимым страстями. На лице его, как в открытой книге, можно было прочесть обо всех чувствах, живущих в его сердце. Когда в душе звездочета царила радость, глаза его блестели и светились. Пребывая в задумчивости, он столь яростно перебирал четки, что нить не выдерживала и лопалась. Страсть астронома к знаниям была так сильна, что, по слухам, он подкупал нищих бродяг, которые раскапывали могилы и приносили ему для изучения мертвые тела. На вопрос, почему он так интересуется строением человеческого тела, Такиюддин давал неизменный ответ. «Бог, творец всего сущего, одновременно создавал бескрайний космос, населенный звездами, и малый космос человеческого тела, – говорил он. – Поэтому и познавать эти творения следует одновременно». Больше всего на свете придворного астронома огорчали людское невежество, косность и надменность улемов, с которыми ему нередко приходилось вступать в споры. Неугасимый огонь духа полыхал в этом человеке с такой ослепительной яркостью, что его друзья подчас опасались, как бы огонь этот не сжег Такиюддина изнутри. Неизменная пылкость звездочета составляла резкий контраст с хладнокровием Синана, которому никогда не изменяло самообладание.
Но в последнее время Синан тоже казался возбужденным и даже обеспокоенным. По обыкновению, зодчий целыми днями читал или занимался своими чертежами, но рассеянный взгляд его часто устремлялся в окно, чего не случалось прежде. Несколько раз Джахан слышал, как учитель спрашивает у слуг, не приносили ли ему письмо из дворца.
