Брайан и Габриель вернулись к белому, запятнанному коричневыми кругами столику из литого чугуна, где перед тем пили чай из пластмассовых стаканчиков. Белый снежный свет беспощадно, до мельчайших подробностей высветил облупившиеся бледно-зеленые, в пятнах стены Променада и холодную мокрую бронзу льва, изрыгающего эннистонскую воду во что-то вроде раковины. Зед, который сегодня был с ними, взгромоздился на стул. Собакам можно было только в Променад и только на поводках. Габриель привела Зеда с собой после того, как он прогулялся с ней по магазинам и пробежался по ботаническому саду, и пожертвовала купанием, чтобы посидеть с собакой в Променаде, пока не придут Брайан с Адамом. Адам еще плавал где-то под пухлым одеялом тумана. Габриель решительно изгнала из головы промелькнувшие образы утонувшего Адама, обмякшего тела, которое извлекают из воды, и тому подобное. Она вернулась мыслями к поездке на море. Брайан терпеть не мог эту тему и отказывался планировать поездку вместе с ней. Он сидел, шумно почесывая осповатое лицо тупыми ногтями. Невидящий взор был устремлен на Гэвина Оара с Мэйзи Чалмерс, хихикавших за угловым столиком, и миссис Брэдстрит, которая пила сернистую воду и обдумывала свою ужасную тайну.
— Если мы хотим остановиться в гостинице, надо бронировать сейчас.
— Нам что, одного дня не хватит?
— Я думала, остановиться в гостинице будет забавно…
— Не думаю. Зачем вообще ехать?
— Ну, это наша семейная традиция. Алекс ее очень бережет.
— Не знаю, что значит «бережет», но не думаю. Кроме того, Мэривилля теперь нет и вообще нет никакого смысла ехать.
— Мы ездили в прошлом году, когда Мэривилля уже не было.
— И была скучища.
— Не думаю…
— Я знаю, почему ты хочешь ехать.
— Почему?
— Потому что тебе хочется, чтобы Джордж поехал.
— Не говори глупостей!
«Это правда, — подумала Габриель, — но в ней нет ничего плохого. Очень важно дать Джорджу понять, что нам не все равно».
— Какой он все-таки игрун!
— Да, помнишь, как мы смотрели на него через окно кухни, а он все играл сам по себе…
Зед, распушившийся на сумке с покупками Габриель, был похож на птичку в гнездышке. На морде его играло выражение, которое Габриель называла «победительным»: черная губа чуть приподнялась, показывая зубы, иссиня-черные шанжановые глаза кокетливо глядят на поклонников. Зед нерешительно тронул ручку сумки белой лапкой, глянул на Габриель, потом дважды хлопнул по ручке, словно приглашая в игру или ритуал.
— Зедик! Где твой мячик?
— Габриель, не заводи его.
— Зедик, ты моя лапочка, поцелуй ручку!
— Слюнявый цуцик. Бывают маленькие собачки, но это что-то совсем идиотское. Мелкая изнеженная тварючка, даже постоять за себя не может.
— В Эннистоне собакам не грозит борьба за существование! — И добавила: — О господи.
Крохотное, беззащитное существо, которое так легко раздавить. О господи.
— Это не собака, а мягкая игрушка какая-то. Для Адама он и есть игрушка.
— Для Адама всё — игрушки.
— Как вообще такая чепуховина понимает, что она собака? Сними его, он сидит на сыре.
Габриель сняла Зеда с сумки и поставила на пол, где он немедленно запрыгал и затанцевал у ее ног, плавно двигая кругленьким черно-белым тельцем и готовясь запрыгнуть вверх. Габриель подняла его и посадила к себе на колено, где он и устроился, уставившись на Брайана, втихомолку, нахально изо всех сил потешаясь над ним.
— Мы можем остановиться в той маленькой гостинице…
— Я не собираюсь тратиться на гостиницы.
— Тогда, если мы поедем только на день…
— Что толку ехать на день? Половина времени уйдет на дорогу туда и обратно.
— Ничего подобного. Теперь есть шоссе, по нему будет очень быстро. А день у моря — это такой… особенный день… если мы все вместе. Брайан, я тебя очень прошу, не отказывайся. Это наш единственный семейный день, кроме Рождества, а ты же знаешь, как я люблю Рождество.
— А ты знаешь, как я его ненавижу! И Алекс ненавидит; помнишь, как она испортила его в прошлый раз.
— Не злись, мне приходится планировать, потому что больше никто не хочет этим заниматься. Зато когда я все организую, все бывают довольны!
— Ты сама себя обманываешь.
— Том предложил взять палатки и стать лагерем.
— Да неужели!
— Я сделаю бутерброды, Руби поможет, ты же знаешь, как она это любит…
— Ты вечно выдумываешь, что другим что-то нравится, а на самом деле они не такие, как ты!
— Ну и не такие, как ты, потому что тебе ничего никогда не нравится!
— Мне раньше многое нравилось, но оно все куда-то девалось, все хорошее, как мы с тобой танцевали вальс, и
Габриель растрогалась от этого воспоминания. Она тоже любила старые сентиментальные
— Милый! И танго, и самбы, и румбы, и медленный фокстрот…
— Нет. Только вальс. Но их уже нет. Нам больше не вальсировать. О господи, обязательно и об этом плакать?
