Неужели ему суждено только беспомощно смотреть, как Хэтти становится женщиной? Только вчера она была маленьким худеньким существом с косичками и с куклой в руке, ребенком, который жил в его мыслях, как сама она могла бы жить в его доме. Джон Роберт создал портрет Хэтти в виде невинного ребенка. Но не создал портрета, на котором она была бы женщиной. Грядут любовники, интрижки, скандалы, беременности, аборты, весь грубый ужас мира неразборчивого секса, павшего, свихнувшегося на сексе современного мира, от которого Джон Роберт отстранялся с глубоким моральным отвращением. Перл исчезнет, Хэтти сбежит из-под стражи и понесется в танце по свету, свободная. Сможет ли Джон Роберт это вынести? А если нет, то что ему делать? Иногда, расхаживая по ночам в полукошмарах, он думал, что единственный выход — убить ее.
Джон Роберт помнил — словно кино, которое можно включить в любой момент, — почти все свои встречи с Хэтти (которых вообще-то было не так уж и много). Он видел ее в бессмысленном, выжженном солнцем садике бунгало Уита Мейнелла в Техасе, маленькой девочкой, ростом не выше цветов. Как он мог не подружиться с ней тогда, когда она потянулась к нему, ожидая, что он возьмет ее за руку (чего он не сделал), когда она еще не отгородилась от него частоколом боязливых мыслей? Он потом представлял себе эту ограду, он не воображал, что Хэтти постоянно думает о нем, но у нее сложилось о нем определенное представление, которое парализовало их обоих во время ужасных чаепитий в ужасных мотелях. Позже, в Денвере, они ездили в короткие вылазки на озера и водопады, посмотреть на го-Род-призрак (Хэтти любила города-призраки), на машине высоко в горы, откуда, стоя в стаде таких же машин, можно было увидеть бесконечные пустые снежные склоны, один за другим Уходящие вдаль, сколько хватало взгляда. (Джон Роберт ненавидел автомобили, но, прижившись в Калифорнии, был вынужден водить машину.) На эти экскурсии с ними ездила Марго, а потом Перл. Время от времени он оказывался с Хэтти наедине. Конечно, возможно, что он питает такие чувства по отношению к невинному ребенку именно потому, что она для него лишь набор картинок, а не живая, постоянно присутствующая, активная личность со своими недостатками. Но что теперь толку от этих размышлений? Еще он помнил ее, только-только, едва вступающую в подростковый возраст, у океана в Калифорнии, на университетских газонах, на востоке, на западе, где-то в пустыне; помнил, как она стояла рядом с Перл и рисовала пальцем кошек на пыльном боку его машины. Неужели они во время этих поездок не болтали о пустяках, не познакомились поближе? Нет. Эти случаи были слишком редки, и оба они слишком рано выставили барьер — формальную, защитную манеру поведения. Эти впечатления, фотографии из ее детства пронзали ощущением ее особенного, странного, бледного очарования, ее уединенной невинности, ее благословенного одиночества и неловкости во всем, что носило хоть оттенок утонченности или веселья. Конечно, Джон Роберт старался держать ее подальше от сцен веселья. Он оградил ее, как мог, от прикосновений окружавших ее бездн и даже от знания об этих безднах. Он не может оградить ее от мира — для этого ее пришлось бы запереть в тюрьму. Часто ему казалось, что мир не может затронуть Хэтти — она не только слишком хорошо защищена, но и от природы брезглива и, может быть, глубоко наивна. Мир не мог ее затронуть — пока. По крайней мере сейчас она все еще была защищена от чудовищной вульгарности взросления.
Мысль о том, что Хэтти в один прекрасный день отправится в тайный мир сексуальных приключений, все больше мучила философа. Он словно чувствовал с безумным жаром: она не должна согрешить. Эта пытка, посетившая его ранее в виде болей-предвестников. словно по воле рока взъярилась в полную силу теперь, именно тогда, когда Джон Роберт начал чувствовать или воображать, что его философская мощь убывает. Это была одна из возможных формулировок. Еще это было похоже на потерю религиозной веры. Он перестал доверять не только тому, что делал сейчас, и всему, что сделал раньше, но всему, что сделали они все, его философы, великие и бессмертные, да и во всей этой чертовой лавочке засомневался. Перо слабело у него в руке, которая в любом случае скоро закостенеет от артрита, уродливо искривится. (Он так и не научился пользоваться пишущей машинкой, каковую считал аппаратом, полностью враждебным мышлению.) Он чувствовал, что устал от жизни, словно путешествие подошло к концу, его эпоха завершилась, Джону Роберту Розанову настал конец. Жило, оставалось столь невыносимо живым только будущее, то есть Хэтти.
