Джорджа подбодряло одно. Он знал, что где бы ни находился Розанов, ему нужен был кто-нибудь для разговоров о философии: коллега, а за отсутствием такового — ученик. Джордж был единственным человеком в Эннистоне, подходившим на эту роль. (Часто говорили, что Розанов не нуждается в друзьях и не заводит их, ему нужны только оппоненты для споров.) По временам Джорджу удавалось (или, по крайней мере, он пытался) увидеть философа одиноким, брошенным, ожидающим спасения. Когда-то, в самом начале, Джордж мечтал стать любимым учеником, представлял себя возлюбленным апостолом. Он даже видел себя в роли главного толкователя, несущего миру мысль Джона Роберта. Философу была свойственна какая-то беспомощность, абсолютно фундаментальное отсутствие здравого смысла — казалось, ему требуется более сведущий в мирской жизни chela[56]. Теперь, когда у Джорджа, кажется, нет конкурентов, может быть, его без лишних слов пустят на прежнее место в жизни Джона Роберта? Может быть. Но Джордж знал и то, как чудовищно неправильно, и не по его вине (по крайней мере, так он часто, мучительно думал), сложились его отношения с Джоном Робертом. Дело не только в том, что Джон Роберт «разбил жизнь Джорджа», отговорив его от занятий философией и, как из этого почему-то следовало, от академической карьеры. Джон Роберт к тому же смертельно ранил душу Джорджа, в то же время заронив в нее вечную потребность в оправдании, в исцелении, в спасении руками самого палача. Он и только он, нанесший рану, мог ее исцелить. Что это было, и как, и когда это случилось — Джорджу сейчас было неясно. Он знал, что все его попытки вернуться к философии после того, как он ее бросил из идиотского послушания, все его претенциозные письма (оставшиеся без ответа), его явления на занятия, которые вел Джон Роберт, только раздражали философа. Он помнил (и целенаправленно старался забыть, напрасно перемешивая и замутняя свою память) один-два ужасных случая, когда просто разгневал Джона Роберта. Впрочем, это был не гнев, а холод, словно философ, комкая Джорджа и отшвыривая в сторону, думал о чем-то другом. Потом были психологический анализ, подведение моральных итогов, духовное опустошение и полное разрушение души. Джорджа не обвиняли, не мучили, а попросту развеяли в пыль. Однако позже он был должен, просто обязан поехать за Розановым в Америку, преследовать его там, торчать под пальмами на жарких пыльных дорогах Калифорнии. Джорджу почти казалось, что любая мелочь, жест руки, признающий его существование, излечил бы его, столь велика была его нужда и столь скромны ожидания. Розанов был небрежен, но почему-то страшен. Он ясно дал понять, что не желает больше видеть ученика. Джордж стал настойчивей, затем пришел в ярость, в умопомрачение. Ведь он губит свою жизнь назло шарлатану! Внезапно его охватила дикая, разрушительная ненависть; нет, что-то другое, ведь не мог же он ненавидеть Джона Роберта; это было безумие. Розанов отреагировал подобающей случаю яростью. Джордж пытался увидеться с ним еще раз, извиниться. Он вернулся в Англию и послал философу несколько чрезвычайно длинных писем — в иных он негодовал, в иных умолял о прощении, но все они остались без ответа. Конечно, Джордж никому не рассказывал про это кошмарное паломничество. Однако Эннистон каким-то образом облетела весть, что Джордж Маккефри преследовал профессора Розанова до самой Америки и получил от ворот поворот. Джордж был готов убить тех, кто разносил эту сплетню, получая от нее, без сомнения, громадное удовольствие.
Порой мучительней всего для Джорджа была сама неопределенность ситуации. Если бы он совершил преступление и был наказан ссылкой, ее срок рано или поздно пришел бы к концу. Если бы он кого-то оскорбил, он мог бы получить прощение. Но в чем состояло его преступление, если оно было вообще, с точки зрения Розанова? С точки зрения Розанова, в его восприятии, Джордж часто был чертовски назойлив, а один раз просто очень груб. Но заметил ли Розанов его на самом деле? Джордж не мог бы даже сказать, что подвел Джона Роберта, не оправдал его заветных ожиданий. Ведь никаких ожиданий не было. «Когда-нибудь я совершу настоящее преступление, — думал Джордж, — раз уж меня все равно терзают за мнимые. Почему из меня делают невидимку таким вот образом?» Но разве мог он не надеяться вопреки всему, что Джон Роберт все же согласится его спасти? Разве не важно, что философ вернулся в Эннистон? Зачем он вернулся? Мир полнился знамениями. В ботаническом саду Джордж видел своего двойника. Может, просто похожего человека, но и это был знак. Уже два раза он видел своего двойника, тот разгуливал на свободе и был способен на все. Однажды, беседуя с кем-то на работе, Джордж увидел, как со строительных лесов падает человек. Он тут же представил на его месте себя. Он ничего никому не сказал ни тогда, ни позже. Мир полнился знамениями. Джордж видел число «44», написанное мелом на стене.
