Принц проворчал себе что-то невнятное под нос и неуверенно поднялся из-за стола — дорожная мантия неопределённого цвета с шелестом соскользнула с его широких плеч и упала на пол. Ясно как день: попыток выклянчить у хозяина дома порцию спиртного он так просто не оставит.
— Моё утро и без твоих капризов началось с неподобающего поведения.
Магистр осторожно взял вялого, страдающего похмельем наследника престола за локоть и, стараясь не тянуть излишне сильно, повёл неспешно в обеденное пространство. Макс, не получивший никаких противоречащих этому поручений, догнал неторжественную процессию и теперь на всякий случай страховал с другой стороны. Студенты, оробевшие и вконец потерянные, неуверенно двинулись следом, данное шествие замыкая.
— А что, — упав на стул, приободрился немного Айгольд, — Максимус что-нибудь натворил?
— Нет. Дрозд.
— Не люблю его, — искренне признался принц, скривившись: мимику он всё ещё контролировал паршиво. — Жуткая тварь. Что он учудил?
— Весьма… эмоционально отреагировал на присутствие в конюшне третьих лиц, — чародей кивком головы указал на робко переминающихся с ноги на ногу неподалёку от стола школяров. — Рассаживайтесь, господа.
— Вполне в духе Дрозда. Знаешь, Ария, я всё ещё теряюсь в догадках, как поступить после восхождения на трон: думаю, его присутствие в Эпиркерке мне скорее
—
Айгольд, не намереваясь ни спорить, ни ссориться, поднял руки в капитулирующем жесте и притих. Колдун расставил перед сотрапезниками тарелки и уже знакомым Максиму образом наполнил их из котла какой-то крупой, отдалённо напоминающей по внешнему виду что-то среднее между горохом и манкой. Овощная смесь — нечто вроде стручковой фасоли, спаржи и брокколи (только бледные и слегка непривычной формы) — была предварительно замешана с мясом и этой крупой ещё в процессе готовки, так что блюдо вышло с естественным, довольно лёгким и постным, но хорошо сочетающимся соусом. Последними на стол легли ложки.
— Приятного аппетита, — формальным тоном пожелал чародей.
Максим чувствовал, с каким изумлением за разворачивающимся завтраком наблюдает Давид, и не мог его не понять. Сам, когда впервые увидел, глазам не поверил. Но ко всем ощущениям, бушевавшим в душе рыжеволосого гостя, примешивался ещё и страх. Пусть и не сильный — так, скорее лёгкое волнение, — но всё же прослеживалось это отчётливо. Даже прислушиваться не было смысла.
Королевская семья. Для местных это словосочетание значило гораздо больше, чем простой титул и соответствующие ему привилегии, жители Цельды относились к правителям куда серьёзнее, нежели к какому-нибудь «президенту» или «канцлеру» — короли больше ассоциировались с «божественным продолжением, соблаговолившем поселиться среди смертных и нести им мир, порядок и закон»… Ну, или приблизительно так. Даже невзирая на подмоченную репутацию, Айгольд по-прежнему являлся прямым и единственным наследником престола, будущим единовластным правителем целого государства, кровью от крови монархов-предшественников. С ним обращались, как с потомком богов, создавших этот мир и всё в нём существующее, и то, как Захария фактически вытер о волосы принца окровавленные руки, как неприкрыто называл его «пьяницей», пускай и ласково, закономерно воспринималось преданным своему Отечеству гражданином почти как открытый протест воле и решениям пантеона Творцов. Человек, бесстрашный настолько, чтобы в подобном ключе говорить с наследником трона, должен быть либо невероятно силён, либо столь же невероятно слабоумен. И, судя по выражению лица Агнеотиса, он уже не мог с уверенностью заявить, к какому из вариантов приблизился чародей.
Трапеза за одним столом с наследником трона! Молодой Путник едва смог побороть желание отсесть от Давида как можно дальше — студент сиял, да так ощутимо, что даже непроницаемый с виду магистр поморщился (правда, быстро взял себя в руки). Благодарность и восхищение лились из него оглушительным потоком, как горный водопад: несчастный тщетно пытался произвести на королевича с похмельем хорошее впечатление и так и не смог понять, что дело это безнадёжное до мозга костей.
Трапеза с наследником трона… в доме господина магистра. Максим кожей чувствовал смятение, тянувшее Агнеотиса изнутри в разные стороны: противоречивые эмоции раздирали беднягу как при четвертовании, каждая рвала в свою сторону, эманации его жизненной энергии становились всё нестабильнее.